Июнь 1941 года, концлагерь на Новой Земле. Заключенные этого острова «Архипелага ГУЛАГ» люди особенные: шаманы, знахари и ученые-парапсихологи из спецотдела НКВД – противостоят магам из черного ордена СС.
Авторы: Маркеев Олег Георгиевич, Николаев Андрей Евгеньевич
Анюты не было. Шторы были отдернуты, ветерок колыхал занавески. Запах трав выветрился. Услыхав, что в кухне бежит вода, Корсаков прошел туда. Анюта мыла чашки и чайник из саксонского сервиза. На Игоря она взглянула мельком. Корсаков присел на табурет.
– Ты знаешь, надо, наверное, плакать, реветь белугой, а я ничего не чувствую, – сказала Анюта тусклым голосом.
– Все произошло слишком быстро. А потом милиция, врачи, – Корсаков поднялся, подошел к ней и обнял за плечи.
– Может, я такой урод бесчувственный? – она замерла, глядя прямо перед собой.
Корсаков выключил воду, усадил девушку на табурет, вытер чашки и чайник и поставил в сушку. Присев перед Анютой на корточки, он взял ее за руки.
– Ты не бесчувственная, ты – нормальная. Это стресс, девочка моя.
– Я хочу, чтобы он прошел. Мне кажется, что я предаю бабушку. Может, я еще не поняла, что ее нет и никогда больше не будет?
– Так и есть, – подтвердил Корсаков. – Поехали домой.
– Поехали, – Анюта тяжело поднялась с табурета.
Они прошли по квартире, выключая свет. Перед изорванной картиной Анюта задержалась, словно пытаясь чтото вспомнить.
– Она тебе говорила о своем завещании? – спросил Корсаков.
– Нет.
– Она оставила квартиру мне, но если хочешь, я откажусь.
– Это желание бабушки и так и будет.
– А отец? Если он окажется против?
– Пусть только попробует, – в голосе Анюты послышались новые нотки.
Она обернулась к Игорю, и тот поразился произошедшей в ней перемене: лицо девушки осунулось, она будто стала старше
– Я знаю, о чем он думает – жилплощадь, квадратные метры, квартира уплывает в чужие руки. Как был жлобом, так и остался. У него недвижимости по всей Европе…
– Ладно, ладно, – Корсаков закрыл окно и задернул шторы, – пойдем.
Анюта отдала ему ключи, он запер дверь квартиры, взял ее под руку, и они медленно пошли по лестнице. На площадке возле окна Анюта покачнулась, всхлипнула и, бросившись Игорю на грудь, разрыдалась. Он прижимал ее к себе, ощущая под ладонями вздрагивающие плечи.
– Ну, ну… ничего, все пройдет, – бормотал он, проклиная так некстати появившуюся косноязычность.
Подхватив девушку на руки, он понес ее вниз. Света на первом этаже почти не было, с трудом нашарив последнюю ступеньку, он толкнул ногой дверь подъезда. Двор был пуст, только красная машина Анюты одиноко стояла рядом с подъездом, да возле пристройки курил Ильдус. Корсаков кивком подозвал его, осторожно поставил Анюту на ноги, раскрыл ее сумочку и достал ключи от машины. Ильдус стоял рядом с трясущимися губами и бормотал чтото, мешая русские слова с татарскими. Корсаков открыл заднюю дверцу, отодвинул сирень и помог Анюте устроиться.
– Ильдус, я тебя попрошу, пригляди за квартирой, – попросил Корсаков, доставая деньги.
– Не надо денег, – дворник убрал руки за спину, словно опасаясь, что может взять предложенные купюры. – Все сделаю, дорогой товарищ, за всем пригляжу.
– Спасибо, – Корсаков пожал ему руку и сел за руль.
Выезжая через арку, он посмотрел назад. Ильдус стоял посреди двора, растерянный, словно потерявшая хозяина собака. Окна квартиры Лады Алексеевны казались слепыми, будто глаза мертвого человека.
Анюта, упав лицом в сирень, плакала навзрыд, Корсаков сжал зубы.
«Все пройдет, девочка, ты не одна, – подумал он. – Будем надеяться, что это последняя потеря, которую тебе пришлось пережить».
В зеркальце заднего вида он увидел, как Анюта приподнялась на сиденье. Подавшись вперед, она обхватила его шею руками и прижалась лицом к его щеке. Он почувствовал ее мокрую щеку, ощутил прерывистое дыхание. В ее волосах запутались белые и фиолетовые цветки сирени.
– Мы всегда будем вместе, девочка, и впереди у нас вечность, – сказал он.
День похорон Лады Алексеевны начался неприятно.
Накануне ночью Корсаков работал допоздна. Анюта уже третий сон видела, а он рисовал эскиз за эскизом, сидя под включенной люстрой в большой комнате. Карандашные наброски валялись по всему полу, сигареты исчезали с пугающей быстротой – свою «Яву» Игорь уже выкурил и теперь смолил Анютин «Vogue», нещадно изжевывая тонкие фильтры. Картина неизвестного художника, уничтоженная во время смерти Белозерской, не давала ему покоя. Не то чтобы он хотел полностью воссоздать ее, но запечатлеть, совместить виденное в своем кошмаре и основной сюжет картины стало для Игоря навязчивой идеей.
Фигуры и лица воинов противоборствующих сторон, чудовища, окружающие Черную Женщину, Хельгру, выходили легко, но как только он пытался нарисовать саму Повелительницу Войска Мертвых, начиналась чертовщина. Карандаш рвал
