Золотые врата. Трилогия

это? – спросил Корсаков.
– Не что, а кто. Я проснулась, открыла глаза, увидела тебя и подумала: Бальгард.
Корсаков отхлебнул кофе, закурил и попытался провести лексический анализ слова: Баль – Ваал – бал, круг. Гард – град, охрана, город с крепостной стеной. Город в форме круга, окруженный мощной стеной? Чтото вроде Кремля или Эскуриала?
– Нет, – покачала головой девушка, – Бальгард это сын бога воинов Асдина. Он спустился в мир каменного неба, чтобы начать Последнюю битву.
– Кого против кого и когда?
– Не знаю когда. Для него все равны, досталось всем. Он завоевал древний город и превратил его в неприступную крепость.
– И чем дело кончилось?
– Не знаю, – вздохнула Анюта. – Я даже не знаю, откуда у меня эти мысли. Просто я теперь это знаю и все. Как бабка Лада. Может, мы с тобой стали ненормальными? Психами. Смотри: медальон летает по воздуху, я мешаю играть оркестру, знания, появившиеся неизвестно откуда. И что самое интересное – нас это не пугает, мы принимаем все как должное. Или мы и вправду психи, или изменились, и тогда возникает другой вопрос: люди мы или кто?
Игорь помолчал, соображая, следует ли посвящать ее в свой разговор с магистром. Пожалуй, пока не стоит – возникнет еще больше вопросов. Пусть все идет, как идет. Знание открывается для Анюты постепенно, маленькими кусочками, чтобы потом сложиться в мозаику. Она воспринимает это спокойно или почти спокойно и безболезненно, а вот если все, что передала ей бабка, обрушится разом…
Корсаков приподнял кружку с кофе и чокнулся с Анютой.
– Я открою тебе страшную тайну, – сказал он. – Мы – не люди. Мы – половинка одного целого, – он понизил голос. – Мы были людьми, когда искали друг друга, а теперь нашли и превратились в нечто большее. Таких, как мы, на Земле – раздва и обчелся. Мы – высшее существо и мысли у нас должны быть одни, и чувства, и желания, иначе мы сойдем с ума. Просто начнется раздвоение личности и тогда…
– Хватит плести, – Анюта потянулась через стол и взъерошила ему волосы, – иначе я захочу и вправду проверить, одни у нас желания или нет. Так, – она поднялась изза стола, – посуду мыть твоя очередь, а я пошла собираться на охоту за шкафом.
– Почему не взять тот, что стоит у Лады Алексеевны?
– Нет, там все должно оставаться, как при ее жизни.
Корсаков сполоснул сковороду, тарелки и кружки и уселся в кресло. Анюта вышла из спальни, одетая в полупрозрачный сарафан на тонких бретельках и туфли на высоких каблучках. Макияжем она теперь пользовалась осторожно – Корсаков провел разъяснительную работу.
– Ты сегодня на «пятачок» или дома работать будешь?
– Сегодня поработаю, – Игорь обнял ее за талию, и они стали спускаться по лестнице к входной двери. – Хочу написать картину, по мотивам той, что тебе подарила Лада Алексеевна.
– А надо?
– Попробую. Ты чегото боишься?
– Нет, – Анюта неуверенно покачала головой. – Нет, не боюсь, но мне кажется, то, что ты напишешь, обязательно сбудется или уже сбылось.
– Постараюсь писать светлыми веселыми красками и ничего кошмарного не изображать.
Анюта открыла дверцу своей «daewoo», уселась за руль, опустила стекло.
– Ты бы закрылся, что ли. Ведь я же знаю: припрется компания, а ты отказать не сможешь, и опять дым коромыслом дня на три.
– Согласен, – кивнул Игорь, – запрусь на все замки.
Красная машинка развернулась, Анюта помахала сквозь стекло и укатила в сторону Сивцего Вражка. Корсаков постоял, глядя ей вслед, вошел в особняк, запер двери и поднялся в спальню.
Неоконченная картина ждала его на мольберте. Медальон, спрятанный под рубашкой, кольнул теплом, и Корсаков внезапно, словно наяву, увидел лицо черноволосой воительницы. Стараясь не упустить возникшее ощущение, он поспешно схватился за карандаш.
Странно… лицо женщины получалось – он отобразил ее в разных ракурсах, с улыбкой, в задумчивости, в гневе, но теперь в чертах воительницы отчетливо прослеживалась надменность, холодность, если не пренебрежение к окружающим. Полные губы, казалось, были готовы выплюнуть оскорбление, подкрепленное уверенностью в безнаказанности, глаза были склонны полыхнуть яростью, излиться злобой и презрением.
Корсаков в недоумении покусал губу. Точно так же, как и раньше, когда лицо Хельгры не давалось ему и он ощущал, будто ктото водит за него карандашом по бумаге, сейчас возникло похожее чувство. Это было неправильно: даже такая женщина должна испытывать какието другие эмоции, кроме отрицательных. Радость, надежду, усталость, в конце концов, а Хельгра будто застыла, полностью отдавшись поглощающему высокомерию, питаемому смертельной обидой или оскорблением.
…Шесть десятилетий войны… Страна