Июнь 1941 года, концлагерь на Новой Земле. Заключенные этого острова «Архипелага ГУЛАГ» люди особенные: шаманы, знахари и ученые-парапсихологи из спецотдела НКВД – противостоят магам из черного ордена СС.
Авторы: Маркеев Олег Георгиевич, Николаев Андрей Евгеньевич
ты в Измайлове работаешь, он и укатил.
– Что за дед? – насторожился Игорь.
– В плаще какомто дореволюционном, седой, волосы в хвост резинкой перехвачены.
– Аа, черт, это же Рогозин.
– Кто это?
– Тренер мой бывший. Сто лет не виделись, а тут на кладбище был, бабку моей подруги хоронили, и вдруг гляжу: он. Я и узнал не сразу. Только потом его и вспомнил. Интересно… если он меня даже на Арбате нашел, значит чтото важное.
– А мы грешным делом подумали: ханыга какой, собрался тебя на деньги крутануть. Ну и сплавили его. Да не переживай, если ты ему нужен – вернется.
Под картошку водка пошла легче. Леня сел на своего любимого конька: каждый раз, приезжая в Россию, он ругал заграничные порядки, а перед отъездом за рубеж обрушивался на родные, российские. Игорь слышал жалобы приятеля не в первый раз, но если раньше Леня набрасывался на повальное пьянство и невозможность выжить творческой личности, то теперь он к обычным нападкам на родную действительность добавил возмущение «бандитскими мордами, прячущими хайло за кожаными масками».
– …ты дай мне в харю с честно открытым лицом, и я спасибо скажу…
– Спасибо скажешь?
– Да, старичок! И в ножки поклонюсь! Значит, гдето я не прав, если мне в бубен заехали. А то прямо хунта какаято: вяжут, руки ломают, вопросы дурацкие задают. У нас хунта чилийская времен Пиночета или свободная демократическая страна? Нет, ты скажи, – Леня подался вперед и поймал за рукав привставшего со стула Корсакова.
– Свободная и демократическая хунта, – ответил Корсаков. – Да пусти ты, я колбасы хоть порежу.
– Ааа… вот все так. Родину на колбасу променяли, – с горечью констатировал Шестоперов, доливая остатки водки, – на протухшие американские чизбургеры и гамбургеры. Уеду. Уеду в Лондон. Там меня любят, морду не бьют, мистером называют, – он всхлипнул.
– Ну, Леня, ты чего? – усмехнулся Корсаков. – Решил водку слезой разбавить, по русской традиции?
– Вот ты смеешься, а зря! Так и говорят: мистер Шестопиорофф, портрет премьерминистра вашей кисти – это чтото необыкновенное. Сколько динамики, какая экспрессия! А я киваю: да, необыкновенное, да эпс… эспер… динамика так и прет. И плевать, что это не портрет премьера, а паровоз братьев Черепановых в лондонской подземке, главное – уважение, Игорек. Пикассо их всю жизнь дурил – возюкал по холсту чем ни попадя, а все равно восторгались. Я сделал имя и могу рисовать хоть задницей – все равно купят и в ножки поклонятся. Плевать, что руки поломаны! – Леня вскочил с места. – Вот спорим, буду задницей рисовать?
– Нет, не спорим, – Корсаков убрал со стола пустую бутылку и открыл коньяк. – Давай лучше коньячку.
– Под капустку?
– Под нее.
– Давай. А потом неси краски, я все равно буду…
– Будешь, будешь, – успокоил Шестоперова Игорь.
Они еще раз сходили в магазин, потом еще, правда, это уже Корсаков помнил смутно.
Анюта подъехала к особняку в первом часу ночи, припарковала машину. Из окна на втором этаже неслась музыка, перед дверью, в луже пива, валялись осколки битых бутылок. Сообразив, что стучать бесполезно, она открыла дверь своим ключом и побежала вверх по лестнице. Навстречу гремела бессмертная «Highway star». Децибелы, сравнимые по мощности с ревом взлетающего «Конкорда», били в лицо с силой ураганного ветра.
Корсаков и неизвестный худой и долговязый субъект с мокрыми бинтами на руках сидели на полу, привалившись к колонкам музыкального центра и орали, что было сил, пытаясь перекричать японскую акустику.
– Ай эм хайвей стааар!!!
Под ногу Анюте попались раздавленные тюбики с краской. На стене возле кресла имелись два отпечатка чьейто задницы – синий и красный.
Увидав Анюту, Корсаков приветственно взмахнул рукой:
– Велкам ту зе хотел Калифорния, дарлинг!
– Что здесь происходит, джентльмены? – заорала она, стараясь перекричать Гилана.
Корсаков поднялся на четвереньки, потом утвердился на ногах и, приблизившись к ней, попытался обнять за плечи. Увидев, что руки у него вымазаны краской, Анюта вывернулась.
– Поиски конца… птуального взгляда на возможности челаэческого тела. Новое слово в живописи…
– А это что? – Анюта указала на отпечатки задницы на стене.
– Мощщщный цветовой аккорд, способный пробудить народные…
– Понятно. Это кто? – Анюта взглянула на субъекта, поднявшегося с пола и таращившего на нее глаза.
– Это? Это же живой классик Леонид Шестоперов! – провозгласил Корсаков, простирая руку. – Леня, представься.
Шестоперов согнулся в земном поклоне, протянул руку забинтованной ладонью вперед, как нищий на паперти, и, чмокнув губами, устремился к Анюте. Ноги его явно не успевали
