Напряженный криминальный сюжет, изобилие драматических и любовных сцен, остроумная, часто на грани гротеска, манера изложения безусловно привлекут к супербестселлеру Анатолия Афанасьева внимание самых широких кругов читателей.
Авторы: Афанасьев Анатолий Владимирович
одновременно закатили глаза под лоб. Эльвира объяснила:
— Стыдно, Сережа. Стыдно не знать Жака. Великий модернист. И вы не слышали? Жак Петров. Арбатский пустынник. При Советах его чуть в психушке не сгноили. Каждая его работа — целое состояние. Пишет в духе раннего Пикассо. О, вы должны познакомиться! Он гоняется за натурой. В Москве почти не осталось красивых лиц, одни рожи. Помнишь, Кира, как мы нашли ему этого старикана в метро, этого пьяницу?.. Он радовался, как дитя.
— Но надо Сережу предупредить, — буркнула Кира.
— Ах, ты об этом… Видите ли, Сережа, Жак немного сумасшедший, как все гении. Он работает только с обнаженной натурой. Вас это не смущает?
— Напротив, это мне приятно. Чего стесняться? Я же не кастрированный.
Девушки переглянулись, и Кира (или Эльвира?) потянулась за непочатой бутылкой водки. Прелестные, невинные, доступные создания. Чуть-чуть перезревшие чайные розы. Литовцев не сомневался, что это хвост, который приставил Мустафа.
— Можем поехать прямо сейчас, — предложила Эльвира (или Кира?). Чтобы их не разочаровывать, Сергей Петрович сказал:
— Я пойду позвоню в одно место. А потом свободен. Но давайте не к Жаку, а ломанем прямо ко мне. Денек был трудный, маленькая групповуха нам не повредит.
Девушки натурально зарделись. Кира жеманно протянула:
— Прилично ли это, Серж? Мы ведь почти незнакомы.
— Ладно, пошушукайтесь пока, девчата, сейчас вернусь.
Позвонил Козырькову из фойе. Здесь презентация уже достигла апогея. Две-три парочки, не стыдясь яркого света, пристроились на боковых диванах. Из всех динамиков возбуждающе стонала Тина Тернер. Какой-то окосевший господин средних лет, с облитой вином рубашкой, мыкался из угла в угол, напялив на голову раздутый розовый презерватив. Последний писк бродвейской моды. Это было действительно смешно, куда там Хазанову.
— Какие новости? — спросил Сергей Петрович в трубку. Новости были, но Козырьков не желал распространяться по телефону.
— До утра подождет?
— Подождет, ничего. У тебя как?
— Тамару застолбил Мустафа.
Козырьков молчал, и Литовцев отчетливо увидел, как он разглядывает свои холеные ногти.
— Не волнуйся, — отозвался наконец. — Томка не подведет.
— Почему так думаешь?
— У нее с Мустафой давние счеты.
— Чего же раньше не сказал? Нехорошо.
— А ты спрашивал?
Сергей Петрович вышел на улицу, чтобы покурить на свежем воздухе. Его мутило. Хотелось принять душ и завалиться в постель. Где ты, Олег? Он никак не мог решить, что делать с девицами.
Забрать с собой? Конечно, Мустафе будет спокойнее, если он останется под присмотром. Да и девицы деликатные и видно, что изголодались по мужику. Джип с охраной стоял напротив супермаркета. Левое переднее окошко приоткрыто. Сергей Петрович раздавил пяткой окурок и вернулся в Эль-клуб.
Он обретался на дне ямы с утрамбованными, отполированными стенами. Яма — метра два в ширину и метров семь вверх. Под рукой плошка с остатками воды — и больше ничего. Это не сон, явь. Яма глубокая, но сухая. В первые сутки Гурко пытался выкарабкаться, но как ни корячился, подняться выше двух-трех метров не удалось. Положение, в котором он очутился, не слишком его удручало. Он не знал, сколько времени его держали на наркотиках и на каких наркотиках, но ломку преодолел быстро. Теперь большую часть дня предавался медитации, размышлениям о смысле жизни и статическим упражнениям из старинного комплекса тибетского монаха с рудным именем Иегуда. Ночами, как положено, спал, хотя сырой холод земли втягивался под ребра и невозможно было как следует распрямиться. Отчасти он уже представлял, что такое Зона, и кто такой Мустафа, и с невольным уважением думал о человеке, который сумел воплотить в реальность каннибальскую фантазию. Зона, вероятно, была логическим, естественным завершением всего того бреда, что творился на необозримых пространствах его растерзанной, изнасилованной родины. Ему оставалось лишь радоваться тому, что он оказался пленником, а не распорядителем судеб.
Раз в день в просвете ямы возникала лохматая башка, и зычный голос окликал:
— Эй, раб, ты еще не сдох?
Снизу он не мог разглядеть лица, но смутное ощущение ему подсказывало, что это какой-то азиат _ татарин либо казах. Но точно так же этот чело-3 век мог быть жителем Кавказа. Во всяком случае, ритуал содержания пленника в земляной яме был почерпнут, скорее всего, с Востока.
Он послушно отзывался:
— Дышу, мой господин! Очень жрать охота.
Сопровождаемая отборным русским матом на веревке спускалась корзинка. В ней обязательно был термос с горячим чаем, кувшин
