Напряженный криминальный сюжет, изобилие драматических и любовных сцен, остроумная, часто на грани гротеска, манера изложения безусловно привлекут к супербестселлеру Анатолия Афанасьева внимание самых широких кругов читателей.
Авторы: Афанасьев Анатолий Владимирович
молодой человек? — поинтересовался Гурко. От такой наглости детину перекосило. Он смачно харкнул себе под ноги и надвинулся ближе. Крепкий паренек, гора мышц. Ахмат поспешил вмешаться:
— Вован помощник надсмотрщика. Не тяни, раб. Совсем худо будет.
Девица тоже как-то насторожилась, отворила дремлющие очи.
— Тебя как зовут, девушка? — обратился к ней Гурко. Девица в недоумении оглянулась на Вована. Тот ответил за нее:
— У нее нет имени, раб. И у тебя нет имени. В этом отсеке ни у кого нет имен, кроме персонала.
— Значит, Ахмат тоже персонал?
— Ну хватит, раб. Или ты трахаешь ляльку, или я трахну тебя. Выбирай.
— Условия непростые, — Гурко озадачился. — Прошу минуту на размышление.
— Никакой минуты. С вами нянчиться себе дороже.
Ахмат присел на ящик у входа и делал Олегу какие-то таинственные знаки. Вроде того, как обтесывают рубанком доску. При этом забавно гримасничал. Гурко ничего не имел против неугомонного Вована. Они все были ему симпатичны, потому что в абсурд происходящего вписывались органично, как сучки, плывущие по течению. Они приспособились к зловещей комедии, но сами по себе никому не желали зла. Не говоря уж о прелестной девице, которая, воспользовавшись паузой, опять вроде бы задремала. Очарованная наркотическими видениями, она парила в небесах. Но в любую секунду была готова пробудиться, чтобы приступить к совокуплению. Возможно, в прошлой жизни, где были в ходу иные ценности, Гурко отнесся бы к ней иначе, но сейчас только восхищался ею. Природа не делает ошибок, всю несуразицу в мир привносят люди, которые пытаются сопротивляться ее изначальной простоте. Самое отвратительное в натуре человека как раз то, что он пыжится утвердить себя инородным телом. В этом грязном сарае с копошащимися в углу хрюшками в каком-то высшем смысле лишь один Гурко был неким уродцем, а все остальные натурально воплощали повиновение фатуму. Печально было это сознавать.
— Предлагаю альтернативу, — обратился он к Вовану. — Я займусь девушкой, но только без вас. Подождите на улице. При вас не могу, тем более немытый.
— Это не по правилам, — возразил детина. — Бесконтрольная случка запрещена.
— Вот ты, Вова, интеллигентный человек, так складно изъясняешься, занимаешь высокое положение. Неужто боишься нарушить параграф?
— Все, гад! Ты меня напряг.
Растопыренными громадными лапищами он потянулся к Олегу, но тот его опередил. Сгруппировавшись, пнул Вована пяткой в причинное место, а когда парень согнулся, чтобы почесать в паху, цепко ухватил за нос. Вован забился, как щука на блесне, заквохтал, замахал кулаками, охаживая Гурко по чему попало, но дергался недолго. Боль в развороченных ноздрях ослепила, слезы градом хлынули на пухлые щеки — и он послушно окостенел. Ахмат подошел поближе. Девица чему-то улыбалась во сне. Одна грудь светилась бирюзовым светом, словно старинный торшер.
— Чего делаешь, раб? — осведомился Ахмат. — Вовану больно. Отпусти. Накажут.
Гурко тянул парнюгу за ноздри, как клещами, Вован натужно кряхтел.
— Ты же слышал, — обратился Гурко к монголу. — Он собирался меня вздрючить.
— Ну и что?
— А разрешение у него есть? Я ведь не его раб, а твой.
— Ему не надо разрешения. Он помощник надсмотрщика.
— Этого я не знал. То есть, что он надсмотрщик, ты говорил, но я не знал, что ему не нужно разрешения. Значит, отпустить?
Ахмат нагнулся и сбоку, с жадным любопытством заглядывал Вовану в лицо.
— Плачет. Надо же!
— Оторви ему рубильник! — вдруг гулким басом посоветовала девица.
Ахмат в изумлении присел на корточки.
— Зачем? — спросил Гурко. — Вы жестоки, мадмуазель. — Но девица уже снова погрузилась в сон. Олег разжал пальцы и одновременно пяткой ударил парня в грудь. Вован с грохотом обрушился на кучу соломы в углу. Вид у него был обескураженный. Однако вскоре он обрел дар речи.
— Все, гаденыш! Теперь тебе каюк.
— Это верно, — подтвердил монгол. — Теперь тебя на охоте задавят. Попытка бунта.
Вован ползком добрался до двери и выскочил вон.
Ахмат угостил Гурко изысканным колониальным «Голуазом» с содержанием смол выше, чем в «Приме». Гурко видел, что своим неожиданным сопротивлением он в глазах монгола приобрел ореол великомученика. Чтобы доказать, что победителям не чуждо милосердие, Ахмат дал добрый совет:
— Когда завтра натравят Мишаню, не рыпайся. Умри спокойно. Это лучше всего.
— Кто такой Мишаня, господин?
— Мишка-людоед. Всех жрет. И кровь пьет. Медведь дрессированный.
— Ага, значит, со мной обойдутся, как с Дубровским?
— Дубровского не знаю. На той неделе Мишаня сразу трех задрал. Потешно было. Им дали топоры, они и понадеялись.
