Звездный ковчег

у нее вываливается еще не меньше десятка таких же зеленых пластырей. Брови у меня взлетают, но я ничего не говорю, хоть мне и хотелось бы знать, откуда у нее так много. Не обращая никакого внимания на рассыпавшиеся пластыри, Виктрия обнимает руками колени и утыкается в них головой.
— Чего ты так боишься? — спрашиваю я, сгребая пластыри и запихивая их в карман от греха подальше.
— Она такая огромная.
— Она?
— Планета.
У меня екает сердце. Старший показал им планету? Почему же он мне не сказал о своих планах? Может быть, я бы даже рискнула прийти в Большой зал вместе со всеми, если бы знала, что смогу наконец на нее посмотреть. Или… он мог бы показать ее мне раньше всех.
— Она красивая, — добавляет Виктрия и окидывает меня взглядом, задерживаясь на рыжих волосах. — Но очень странная. Чужая.
— Тебе понравится на новой планете.
— Откуда ты знаешь?
— Ну… там не будет стен.
— Но мне нравятся стены, — шепчет Виктрия.
Значит… для нее металл — не клетка, из–за которой вся жизнь проходит в приступе клаустрофобии. Нет, для нее стены — это уютный дом. А вот внешний мир — огромный, бесконечный мир — приводит ее в ужас.
— Орион говорил: неизвестно, что там, внизу. Там может быть что угодно.
— Результаты проб и тестов показывают, что планета пригодна для жизни, — начинаю я, но Виктрия меня обрывает. Она снова падает на колени и наклоняется вперед, глядя на меня с паникой во взгляде.
— Орион показывал мне разные запретные вещи. На Сол–Земле были динозавры. Чудовища, которые могут съесть человека. Звери огромных размеров. Пропасти, вулканы, смерчи, землетрясения…
— Крокодилы, бегемоты, обезьяны, кашалоты, — напеваю я с улыбкой, но Виктрия только трагически кивает, для нее это тоже «чудовища».
Она так часто гладит живот, что начинает напоминать пузатого медного Будду в китайском ресторанчике, куда Джейсон водил меня на первое свидание, еще до того, как я вообще узнала о существовании «Годспида».
— Не могу дышать, не могу дышать, — повторяет Виктрия, судорожно прижимая руку к груди.
— Давай–ка посадим тебя на стул, — говорю я предлагая руку, но она качает головой так резко, что все туловище по инерции поворачивайся, и отстраняется от меня. Ее стиснутые руки дрожат, по лицу и шее катятся бисеринки пота. Она качается вперед–назад, изо всех сил прижимая ноги к груди и пытаясь вдохнуть.
— Я умираю, умираю! — хрипит Виктрия.
— Ничего подобного, — настаиваю я, стараясь оставаться спокойной. — У тебя просто паническая атака. Виктрия, тебе надо успокоиться. Ребенок…
— О звезды, ребенок! — вскрикивает Виктрия, начиная раскачиваться еще быстрее. — Я не могу рожать! Не здесь! Не там! — она с хрипом пытается втянуть воздух.
— Виктрия. Виктрия! Успокойся, пожалуйста, успокойся. Скажи, что случилось? — в отчаянии спрашиваю я. — Чего ты так боишься?
Но в ответ доносится лишь бессвязное лопотание, в котором слышатся «смерть», «Орион», «планета» и «нет».
Вынимаю из кармана один из пластырей — это оказывается тот самый, который она пыталась открыть. Под оберткой чувствуется необычная мягкость, но он настолько тоненький, что трудно поверить, будто этим кусочком пластика можно вырубить человека. А тремя — убить. Открываю его и приклеиваю ей на ладонь.
Она перестает качаться. Руки расслабляются, ноги вытягиваются вперед.
— Все нормально? — спрашиваю тихо.
Виктрия моргает.
— Ну–ка, — говорю я, вставая, тяну ее за руку и она поднимается. Плечи у нее сгорблены, в глазах — пустота. Спутанные влажные волосы липнут к лицу. Убираю пряди со лба и заправляю за левое ухо, туда, где вай–ком. Она не вздрагивает от моего прикосновения — кажется, даже не замечает его.
— Виктрия? — зову я. И снова, громче: — Виктрия?
Она хлопает глазами.
Я веду ее к лифту.
В фойе Больницы шумно как никогда. Две замученные медсестры пытаются успокоить толпу людей, которые настырно проталкиваются вперед, а ассистенты Дока мечутся от пациента к пациенту. Какой–то мужчина неподалеку от меня так вцепился в подлокотники металлического кресла, что погнул их.
— Что со всеми такое? — спрашиваю я у проносящейся мимо Кит. — Где–то случилось несчастье?
Она качает головой.
Док с другого конца фойе замечает Виктрию и направляется к нам, раздавая по зеленому пластырю всем подряд пациентам, которые тянутся к нему, словно молят о чуде.
— Что происходит? Это из–за сегодняшнего бунта?
Док качает головой.
— Старший не думает. Он никогда не думает, прежде чем действовать. Нельзя давать им все сразу. Люди этого не выдерживают.
Он отвлекается на того мужчину, что вцепился в подлокотники, достает из кармана