Звездный ковчег

вскрики, а потом тяну его за руку, пока мы не оказываемся достаточно далеко, чтобы нас никто не мог подслушать.
— Я не смогла добраться до самого низа. — И описываю, что увидела в пространстве между уровнями.
Он кивает, как будто ожидал такого поворота. Взгляд у него мертвый и пустой. Старший оставил надежду еще там, на мостике, но я не сдавалась, пока не увидела, что сдался он.

В Больнице теперь небезопасно, так что мы устраиваем в Регистратеке временный лазарет. У Дока, который оказался рядом с лифтом в момент взрыва, левая рука на перевязи, а на щеке, под глазом, глубокий шрам. Но он все равно носится от человека к человеку, ловко раздавая таблетки, медпластыри и бинты. Самой большой популярностью пользуются бледно–зеленые пластыри. Я притворяюсь, что не замечаю.
Если честно, мне и самому почти хочется попросить такой.
Кит с медсестрами доставляют корабельщиков, которые пережили первый взрыв, и их прибытие сопровождается новым всплеском лихорадочной активности — там повязку, здесь швы, и сверху приладить зеленый пластырь.
Травм оказывается не так уж много. По крайней мере, физических. Но я вижу, как в глазах у людей разгорается отчаяние, когда они постепенно осознают, что взрывы не просто убили еще девятерых наших людей: они убили всякую надежду на возможность приземления.
В тот же день ремонтные бригады начинают осматривать Больницу. Как и говорила Эми, лифт на криоуровень вышел из строя. Кабели оборвались, а сам лифт упал в шахту, но на этом разрушения кончаются.
Когда все более–менее приходит в норму, я делаю общий вызов и прошу жителей собраться в саду при Больнице. Старейшина заставил бы всех снова подниматься к хранителям, но я понимаю, что люди сейчас меньше всего хотят отрываться от родного и знакомого уровня фермеров, особенно если дорога лежит едва ли не через само место катастрофы. Статуя Старейшины времен Чумы — традиционная площадка собраний для передачи полномочий, и это кажется мне подходящим, учитывая то, что я собираюсь сказать.
— Эй, погоди! — окликает меня Барти по пути от Регистратеки в сад. Я не отзываюсь, но немного замедляю шаг. — Это правда? — спрашивает он, поравнявшись со мной. — Корабельщики в Регистратеке говорят, что мостик взорван.
— Да, — буркаю я.
— Ты им скажешь? — продолжает Барти» стараясь успевать за моими торопливыми шагами. — Мне кажется, нужно рассказать всем о мостике. И о том, что теперь мы не можем приземлиться.
— Да ладно, Барти, тебе так кажется? — Я даже не пытаюсь скрыть издевку. — А я‑то думал чуток передохнуть, потом, наверное, перекусить. Звезды! Или, может, стоит пойти кино посмотреть, прямо не знаю!
Барти успокаивающе поднимает руки, но лицо у него сердитое.
— Ты никогда ничего не делаешь, пока тебя носом не ткнут, — говорит он. — Откуда мне было знать, что в этот раз не так?
— Долбаный ты лицемер, — выплевываю я. — Только и вынюхиваешь, где я облажался, и в итоге не замечаешь ничего, что я делаю правильно.
Барти фыркает, и в том звуке я слышу все то презрение и насмешки, с которыми мне так долго приходилось мириться, — от него, от всех, кто беспрерывно обвинял меня с той самой секунды, как умер Старейшина. И я по горло этим сыт.
— Хочешь быть Старейшиной? — спрашиваю громко. — Отлично. Будь. Тогда поймешь, каково это — смотреть, как умирают твои друзья. Знаешь, где я был, пока ты тут весь день фигней страдал? Я был на мостике, я стоял в дверях, когда он взорвался. Я смотрел, как Пристина, Хайле, Бриттни и остальных затягивает в космос. Смотрел, как Шелби цепляется за стул, видел слезы в ее глазах, когда она тянула ко мне руку. Но я дал ей умереть, чтобы спасти Машинное отделение. И весь корабль, космос его побери.
Я шагаю к перилам, отвернувшись от него, и оглядываю уровень фермеров.
— Ты дал Шелби умереть?
— Я смотрел, как она умоляла спасти ее, а потом заблокировал дверь.
Нет, нет, нет, нет, нет.
На секунду Барти замирает и просто молча пялится на меня. Я продолжаю идти, и ему снова приходится догонять.
— Возможно, ты все же лучший командир, чем я думал.
— Иди в задницу.
— Я вообще–то извиниться пытаюсь.
— За что? Почему? Кто–то из корабельщиков умер, и я вдруг стал хорошим командиром? Иди ты. Это логика Старейшины. Не моя.
И на этот раз я целенаправленно ускоряю шаг и отрываюсь от него.
Останавливаюсь только под статуей Старейшины времен Чумы. Его бетонные руки подняты в пародии на отеческий жест, и я задаюсь вопросом, глядя в истертое временем лицо, было ли У нас с ним когда–нибудь хоть что–то общее? Ведь мы