Звездный ковчег

свое удивление.
Хотя Больницу уже привели в порядок, я увожу Старшего в другую сторону, к Регистратеке.
— Я тут подумала, — говорю по пути.
— О чем? — Его голос звучит так устало и обессиленно.
— Какие вы с Орионом разные.
Старший иронически фыркает.
— Нет, правда, — настаиваю я. — У Ориона были сплошь аварийные планы, он даже подстраховку свою подстраховывал. А ты — нет. Ты просто делаешь то, что считаешь правильным в данное время, и ждешь, что выйдет.
— Может, надо бы заиметь план. Все могло кончиться иначе, если бы он у меня был.
— Нельзя же все предусмотреть. Орион не мог знать, что какой–то псих взорвет мостик. — Украдкой бросаю взгляд на Старшего и вижу, как он хмурится. — И ты тоже не мог, — добавляю, но он, кажется, не особенно верит.
Поднимаясь по ступенькам Регистратеки, мы снова молчим. Здесь тихо. Все ее содержимое теперь — лишь напоминание о том, что у нас навсегда отобрали. А об этом сейчас никому помнить не хочется.
— Прости, — говорит Старший. От входа в холл проливается свет, но тут же гаснет, стоит тихо закрыть дверь.
— За что?
— Ты потеряла возможность сойти с корабля разбудить своих родителей… все.
Я могу их разбудить. Вслух я этого не говорю но это правда. Если у нас правда нет никаких шансов сойти с корабля, я разбужу их, обязательно.
— У меня ведь есть ты, правда? — Я тянусь к его руке, но Старший отнимает ее. Он не хочет утешений.
— Я во всем виноват. Я не подумал, что может случиться что–то подобное…
— Нет, ты не виноват, — тут же возражаю я. — Никто не мог знать…
Умолкаю посреди фразы. Кое–кто знал. Догадался. Орион. У него реально для всего была подстраховка. Аварийный план…
Указываю на одну из гигантских стенных пленок.
— Можешь вывести на экран чертежи корабля?
— Зачем? — Старший не двигается, только глаза его умоляют меня остановиться, не заставлять его думать, что надежда все еще есть.
Вот только она есть.
Толкаю его к пленке и не отстаю до тех пор, пока он не начинает выстукивать по экрану, вызывая чертежи. Потом бросаюсь в другую сторону холла и, схватив стоящий у стены стул, грохаю его на пол под глиняными моделями планет и макетом «Годспида».
— В последнем видео, которое я нашла перед тем, как заметила, что взрывчатку забрали, — объясняю я, залезая на стул, — Орион сказал, что я найду то, что мне нужно, в «Годспиде».
— «Годспид» огромный, — возражает Старший. На стенной пленке у него за спиной светится общая схема корабля. Глядя на нее вот так, я и правда могу адекватно оценить, насколько корабль велик.
— Знаю, но разве это не странно? То, как он это сказал. Не «на» «Годспиде». А «в».
— Ну и что? — спрашивает Старший пустым голосом. Я чувствую, что он со мной только физически — на самом деле он еще в саду, отказывается от всего, и на мостике, смотрит, как умирают его люди. Ему больше нет дела до подсказок Ориона.
Изо всех сил тянусь, чтобы достать маленькую копию «Годспида», которая висит между двумя глиняными планетами.
— В «Годспиде», — повторяю я. — Внутри. — Встаю на мыски, стул шатается, но я наконец касаюсь пальцами дна корабля.
Я еще раньше заметила, что он висит на крючке, как будто его можно снять и рассмотреть поближе. Подталкиваю дно вверх, и петля соскальзывает. Кораблик падает, но я протягиваю руку и хватаю его. Стул начинает заваливаться, я спрыгиваю, и Старший ловит меня за пояс, заставив охнуть от неожиданности, а потом аккуратно ставит на пол.
Модель размером примерно с мою голову и Вся покрыта пылью. Я дую на нее, и огромные серые ошметки, слишком тяжелые, чтобы лететь, падают на пол. Наверху пыли больше, особенно в тоненьких желобках сотовидного окна. Поворачиваю макет на бок. Он почти похож на птицу со сломанным крылом: мостик вместо клюва и турбины вместо хвоста.
Отдаю его Старшему.
Он взвешивает модель в руке, будто это что–то непонятное и чужое, а не копия его единственного дома. Вид у него сосредоточенный и хмурый настолько, что тени на лице похожи на черные отметины. Вены на руке вздуты, пальцы напряжены. Медленно и целенаправленно он вдавливает пальцем окно на мостике, пока клетчатое стекло не ломается. Я вижу у него на пальце капельку крови, но он ничем не выдает, что ему больно.
— Теперь она точная, — говорит он, снова отдавая мне модель.
Я вглядываюсь в его глаза, но там лишь пустота.
— Вот здесь тоже стекло. — Указываю на нижнюю часть корабля.
Старший пожимает плечами, точнее одним, небрежно.
— Я видел, когда был снаружи. Наблюдательный пункт, наверное.
— Это ведь туда ведет последняя запертая дверь, — не отступаю я. — Зачем запирать наблюдательный пункт?
Подхожу к стенной пленке. Старший остается