Звездный ковчег

бросила на Порт–Соле ребенка.
Дилюк взглянул ему прямо в глаза:
— Ты никогда не покинешь этот свой Монастырь, верно? Потому что тебе никогда не удастся сбросить с плеч камень вины.
— Это так очевидно? — улыбнулся Русель.
Тила была радушной хозяйкой. Уловив напряжение гостя, она завела разговор о старых добрых временах, о жизни на Порт–Соле. Но Русель почувствовал облегчение, когда Томи, ставший неприлично высоким, вошел с известием, что еда готова. Торопливо покончив с обедом, он распрощался и смог успокоиться, лишь снова запершись в безжизненной аскетической тишине Монастыря.
* * *
Русель снова вспомнил этот болезненный визит лишь спустя много лет, когда к нему пришел мальчик.
Со временем Старейшины отделились от остального экипажа. Они затребовали себе в качестве жилья отдельную часть корабля, поблизости от его оси, где искусственная сила тяжести была ниже, — ведь за сотни лет мышцы и кости их должны были стать хрупкими. Рууль первым стал шутливо называть это убежище Монастырем. Кроме того. Старейшины освободили себя от рутинной работы, даже от уборки, которая входила в обязанности всех членов экипажа. Вскоре стало казаться, что команда находится на Корабле лишь затем, чтобы обслуживать Старейшин.
Разумеется, все это входило в великий план социального устройства Андрес; в конце концов между Старейшинами и смертными должна была образоваться, как она выражалась, «пропасть благоговения». Руселю казалось, что между двумя лагерями уже образовалась дистанция. Разница в возрасте стала заметной на удивление быстро. Встречая в коридоре смертного, Старейшина видел лицо, которое вскоре будет источено временем и исчезнет, а перед обыкновенным человеком возникала неизменная, загадочная личность, которой суждено увидеть то, что произойдет через столетия после его смерти. Русель наблюдал, как в результате этих изменений рвались узы дружбы, гибла любовь.
Однако Старейшины, находившиеся во все большей изоляции, представляли собой отнюдь не клуб по интересам. Все они были в своем роде замечательными, амбициозными людьми — иначе они не попали бы в круг приближенных Андрес, — и между ними происходили постоянные стычки. Доктор Селур с горечью заметила, что жизнь избранных походит на вечное тюремное заключение в компании кучки завистливых академиков.
Русель замечал, что Старейшины опасаются друг друга. Он никак не мог избавиться от мысли, что ему придется жить бок о бок с этими людьми очень долго. Он старался не нажить среди них врагов — и одновременно не приобрести друзей. Вечность рядом с любимым — это одно, а вечность с бывшим возлюбленным может превратиться в ад. Русель предпочитал жизнь скучную, но мирную.
Все постепенно стало на свои места. В тиши Монастыря время текло легко, безболезненно.
Однажды какой–то мальчишка, на вид не старше шестнадцати лет, робко постучал в двери Монастыря и спросил Руселя.
Руселю показалось, что он узнал посетителя. Проведя долгие годы в одиночестве, он отвык общаться с людьми, но постарался собраться с силами и тепло поприветствовал мальчика:
— Томи! Я так давно тебя не видел.
Мальчик выпучил глаза:
— Меня зовут Поро, сэр.
Русель нахмурился:
— Но в тот день, когда я к вам приходил, ты приготовил нам обед, мне, Дилюку и Тиле, а маленький Рус играл… — Но это было давно, напомнил он себе, он не знал точно, когда именно.
Старейшина смолк.
Но мальчик, по–видимому, был готов к этому.
— Меня зовут Поро, — твердо повторил он. — Томи был…
— Твоим отцом.
— Моим дедом.
Итак, перед ним стоял правнук Дилюка. Во имя Леты, сколько же времени я провел в этой келье?
Гость оглядывался, немигающими глазами рассматривал Монастырь, растянув губы в принужденной улыбке. Старейшины мало интересовались чувствами других людей, но внезапно Русель словно увидел комнату глазами этого ребенка.
Монастырь чем–то напоминал библиотеку. Или больничную палату. Старейшины молча сидели в креслах или медленно прогуливались по комнате, рассчитывая каждый шаг, чтобы не повредить свои драгоценные хрупкие тела. Такой образ жизни установился еще задолго до рождения Поро. И я, который любил Лору, когда она была ненамного старше этого ребенка, я заперт в этом пыльном чулане.
— Что тебе нужно, Поро?
— Дилюк болен. Он хочет вас видеть.
— Дилюк?..
— Ваш брат.
Выяснилось, что Дилюк был не просто болен — он умирал.
И Русель отправился за мальчиком, в первый раз за многие годы покинув стены Монастыря.
Он больше не чувствовал себя здесь дома. Члены экипажа, его ровесники, постепенно уходили из жизни, и численность их резко сократилась — точно