Звездный ковчег

над миской, он хлебал суп.
— Ты совсем не волнуешься, дорогой. Не так, как все.
Он поднял голову и посмотрел на неё. Вдруг он подумал: а что, если сказать ей? Но тут же отогнал эту мысль, боясь, что в своём стремлении поделиться с кем–нибудь он в конце концов расскажет ей всё. Нужно следить за собой, подумал он. Если он расскажет, то это будет объявлено ересью, отрицанием Мифа и Легенды. И тогда она, как и другие, отшатнётся от него и он увидит в её глазах отвращение.
Сам он — дело другое: почти всю жизнь он прожил на грани ереси, с того самого дня, как отец сказал ему про Книгу. Потому что сама Книга уже была ересью.
— Я думаю, — сказал он, и она спросила:
— О чём тут думать?
И конечно, это была правда. Думать было не о чём. Всё объяснено, всё в порядке. Миф говорил о Начале Начал и о Начале Конца. И думать не о чём, абсолютно не о чём.
Когда–то был хаос, и вот из него родился порядок в образе Корабля, а снаружи остался хаос. Только внутри Корабля был и порядок, и закон, вернее, много законов: не расточай, не возжелай и все остальные. Когда–нибудь настанет Конец, но каков будет этот Конец, остаётся тайной, хотя ещё есть надежда, потому что на Корабле есть Священные Картины и они — символ этой надежды. Ведь на картинах запечатлены символические образы иных мест, где царит порядок (наверное, ещё больших кораблей), и все эти символические образы снабжены названиями: Дерево, Ручей, Небо, Облака и всё остальное, чего никогда не видишь, но чувствуешь, например Ветер и Солнечный Свет.
Начало Начал было давным–давно, так много поколений назад, что рассказы и легенды о могущественных людях тех далёких эпох были вытеснены из памяти другими людьми, тени которых всё ещё смутно рисовались где–то позади.
— Я сначала испугалась, — сказала Мэри, — но теперь я больше не боюсь. Всё происходит так, как было сказано, и мы ничего не можем сделать. Мы только знаем, что это всё — к лучшему.
Джон продолжал есть, прислушиваясь к шагам и голосам в коридоре. Теперь эти шаги уже не были такими поспешными, а в голосах не звучал ужас. «Немного же им понадобилось, — думал он, — чтобы привыкнуть. Их Корабль перевернулся вверх дном — и всё же это к лучшему».
А вдруг в конце концов правы они, а Письмо лжёт?
С какой радостью он подошёл бы к двери, окликнул кого–нибудь из проходивших мимо и поговорил бы об этом! Но на всём Корабле не было никого, с кем он мог бы поговорить. Даже с Мэри не мог. Разве что с Джошуа.
Он продолжал есть, думая о том, как Джошуа возится со своими растениями в гидропонных оранжереях.
Ещё мальчишкой он ходил туда вместе с другими ребятами: Джо, и Джордж, и Херб, и все остальные. Джошуа был тогда человеком средних лет, у него всегда была в запасе интересная история или умный совет, а то и тайно сорванный помидор или редиска для голодного мальчишки. Джон помнил, что Джошуа всегда говорил мягким, добрым голосом и глаза у него были честные, а его чуточку грубоватое дружелюбие внушало симпатию.
Джон подумал, что уже давно не видел Джошуа. Может быть, потому, что чувствовал себя виноватым перед ним…
Но Джошуа мог понять и простить вину.
Однажды он понял. Они с Джо как–то прокрались в оранжерею за помидорами, а Джошуа поймал их и долго говорил с ними. Они с Джо дружили с пелёнок. Они всегда были вместе. Если случалась какая–нибудь шалость, они обязательно были в неё замешаны.
Может быть, Джо… Джон покачал головой. Только не Джо. Пусть он его лучший друг, пусть они друзья детства и остались друзьями, когда поженились, пусть они больше двадцати лет играют друг с другом в шахматы, — всё–таки Джо не такой человек, которому можно это рассказать.
— Ты всё ещё думаешь, дорогой? — сказала Мэри.
— Конечно, — ответил Джон. — Теперь расскажи мне, что ты сегодня делала.
Она поведала ему, что сказала Луиза, и что сказала Джейн, и какие глупости говорила Молли. И какие ходили странные слухи, и как все боялись, и как понемногу успокоились, когда вспомнили, что всё к лучшему.
— Наша Вера, — сказала она, — большое утешение в такое время.
— Да, — сказал Джон, — действительно большое утешение.
Она встала с кровати.
— Пойду к Луизе. Ты остаёшься здесь?
Она наклонилась и поцеловала его.
— Я погуляю до собрания, — сказал Джон.
Он кончил есть, медленно выпил воду, смакуя каждую каплю, и вышел.
Он направился к оранжереям. Джошуа был там. Он немного постарел, немного поседел, чуть больше хромал, но вокруг его глаз были те же добрые морщины, а на лице — та же неспешная улыбка. И встретил он Джона той же старой шуткой:
— Опять пришёл помидоры воровать?
— На этот раз нет.
— Ты тогда был с другом.
— Его звали Джо.
— Да, теперь я вспомнил. Я иногда забываю.