Звездный ковчег

буквами вдоль линий.
Он так ничего и не понял и положил чертёж, и тот сразу же свернулся в трубу, как живой.
Он взял другой чертёж, развернул его. Это был план одной из секций Корабля. Ещё и ещё один — это тоже были секции Корабля, с коридорами и эскалаторами, рубками и каютами.
Наконец он нашёл чертёж, который изображал весь Корабль в разрезе, со всеми каютами и гидропонными оранжереями. В переднем его конце была рубка управления, в заднем — машинное отделение.
Он расправил чертёж, вгляделся и увидел, что там что–то неправильно. Но потом он сообразил, что если отбросить рубку и машинное отделение, то всё правильно. И он подумал, что так и должно было быть, что много лет назад кто–то запер рубку и машинное отделение, чтобы уберечь их от вреда, — специально для этого дня. Для людей на Корабле ни рубки, ни машинного отделения просто не существовало, и поэтому чертёж казался неправильным.
Он дал чертежу свернуться и взял другой. Это было машинное отделение. Он изучал его, наморщив лоб, пытаясь сообразить, что там изображено, и хотя о назначении некоторых устройств он догадывался, но были и такие, которых он вообще не понимал. Джон нашёл конвертор и удивился, как он мог быть в запертом помещении, ведь все эти годы им пользовались. Но потом он увидел, что конвертор имел два выхода: один в самом машинном отделении, а другой — за гидропонными оранжереями.
Он отпустил чертёж, и тот свернулся в трубку, так же как и остальные. Он продолжал сидеть на корточках около ящика, чуть покачиваясь взад и вперёд и глядя на чертежи, и думал: если мне были нужны ещё доказательства, то вот они.
Планы и чертежи Корабля. Планы, созданные и вычерченные людьми. Мечты о звёздах, воплощённые в листах бумаги. Никакого божественного вмешательства. Никакого Мифа. Просто обычное человеческое планирование.
Он подумал о Священных Картинах: а что они такое? Может быть, они тоже были ложью, как и Миф? Жаль, если это так. Потому что они были утешением. И Вера тоже. Она тоже была утешением.
Сидя на корточках над свитками чертежей в этой маленькой комнате с машиной, кроватью и ящиком, он съёжился и обхватил себя руками, чувствуя почти жалость к себе.
Как бы он хотел, чтобы ничего не начиналось. Чтобы не было Письма. Чтобы он по–прежнему был невеждой, уверенным в своей безопасности. Чтобы он по–прежнему продолжал играть с Джо в шахматы.
Из двери раздался голос Джо:
— Так вот где ты прячешься!
Он увидел ноги Джо, прочно стоящие на полу, поднял глаза и увидел его лицо, на котором застыла полуулыбка.
— Книги! — сказал Джо.
Это слово было неприличным. И Джо произнёс его, как неприличное слово. Как будто человека поймали за каким–то постыдным делом, уличили в грязных мыслях.
— Джо… — сказал Джон.
— Ты не хотел мне сказать, — сказал Джо. — Ты не хотел моей помощи. Ещё бы!
— Джо, послушай…
— Прятался и читал книги!
— Послушай, Джо! Всё ложь. Корабль сделали такие же люди, как мы. Он куда–то направляется. Я знаю теперь, что такое Конец.
Удивление и ужас исчезли с лица Джо. Теперь это было суровое лицо. Лицо судьи. Оно возвышалось над ним, и в нём не было пощады. В нём не было даже жалости.
— Джо!
Джо резко повернулся и бросился к двери.
— Джо! Постой, Джо!
Но он ушёл.
Джон услышал звук его шагов по коридору, к эскалатору, который приведёт его на жилые этажи.
Он побежал, чтобы созвать толпу. Послать её по всему Кораблю охотиться за Джоном Хоффом. И когда они поймают Джона Хоффа…
Когда они поймают Джона Хоффа, это будет настоящий Конец. Тот самый неизвестный Конец, о котором говорят в церкви. Потому что уже не будет никого — никого, кто знал бы цель, основание и назначение.
И получится, что тысячи людей умерли зря. Получится, что труд, и гений, и мечты тех, кто построил Корабль, пропали зря.
Это было бы огромное расточительство. А расточать — преступление. Нельзя расточать. Нельзя выбрасывать. И не только пищу и воду, но и человеческие жизни и мечты.
Рука Джона потянулась к ящику и схватила пистолет. Его пальцы сжали рукоятку, а ярость всё росла в нём, ярость отчаяния, последней надежды, моментальная, слепая ярость человека, у которого намеренно отнимают жизнь.
Впрочем, это не только его жизнь, а жизнь всех других: Мэри, и Херба, и Луизы, и Джошуа.
Он бросился бежать, выскочил в дверь и поскользнулся, поворачивая направо по коридору. Он помчался к эскалатору. В темноте неожиданно наткнулся на ступеньки и подумал: как хорошо, что он много раз бывал здесь, нащупывая дорогу в темноте. Теперь он чувствовал себя как дома, и в этом было его преимущество перед Джо.
Он пронёсся по лестницам, чуть не упав, свернул в коридор, нашёл