Звездный ковчег

В этом пространстве».
Пот стекал по моему лицу: я представил, что нас отбросит в другую плоскость пространственно–временного континуума. Когда я освободил наконец руки, то почти почувствовал, как корабль падает вниз.
Я был связан не настолько долго, чтобы путы успели затормозить кровообращение, поэтому сразу направился в каюту Блейка. Две минуты спустя мы уже шли к рубке.
Ренфри мы застали врасплох. Блейк схватил его парализатор, а я одним мощным рывком выдернул его из кресла и швырнул на пол.
Он лежал неподвижно, вовсе не сопротивляясь и скалясь в усмешке.
— Слишком поздно, — сказал он. — Мы приближаемся к первой ступени нетерпимости, и ничего нельзя сделать, разве что подготовиться к шоку.
Я почти не слышал его. Тяжело опустившись в кресло у пульта управления, я уставился на экраны. Ничего не было видно, и это меня поразило. Я взглянул на регистраторы: они яростно дрожали, отмечая небесное тело БЕСКОНЕЧНЫХ РАЗМЕРОВ.
Довольно долго смотрел я на эти невероятные данные, потом передвинул рукоять деселератора. Под напором полной тяги аделедиктандера корабль замер. Зримо представив себе две силы, противостоящие друг другу, я выжал рукоять до упора.
Падение продолжалось.
— Орбита, — услышал я голос Блейка. — Выведи нас на орбиту.
Дрожащими пальцами я постукивал по клавиатуре, вводя новые данные размера, гравитации и массы светила.
Отшельница не оставила нам ни одного шанса.
Я попытался рассчитать другую орбиту, третью, четвертую… Наконец я вычислил орбиту, которая увела бы нас даже от мощного Антареса, но жуткое падение продолжалось.
Экраны были по–прежнему пусты — ни следа материи. На секунду мне показалось, что я смутно вижу пятно большей черноты на фоне мрака космического пространства, но уверенности у меня не было.
Наконец в порыве отчаяния я присел возле Ренфри, который даже не пытался подняться.
— Слушай, Джим, — умоляюще сказал я, — зачем ты это сделал? Что теперь с нами будет?
Он беззаботно улыбнулся.
— Подумай, — сказал он, — о старом, заскорузлом отшельнике–человеке. Он поддерживает связи со своими приятелями, которые так же слабы, как у звезды–отшельницы с другими звездами в галактике. Вот–вот мы должны наткнуться на первый уровень нетерпимости. Это проявляется в прыжках типа квантового каждые четыреста девяносто восемь лет семь месяцев восемь дней и несколько часов.
Это звучало сущим бредом.
— Но что будет с нами? — напирал я. — Ради бога, Джим!
Он посмотрел на меня с иронией, и я вдруг понял, что он совершенно здоров психически. Прежний рассудительный Ренфри даже стал как–то лучше и сильнее.
— Нас отбросит с этого уровня нетерпимости, и тем самым мы вернемся…
УДАР!
Резкий перекос. Я поскользнулся, с грохотом рухнул на пол, и тут чьи–то руки — это был Ренфри — схватили меня. И все кончилось.
Я поднялся, чувствуя, что мы уже не падаем. Посмотрел на пульт. Все огоньки погасли, все стрелки стояли на нулях. Повернувшись, я взглянул на Ренфри, потом на Блейка, мрачно поднимавшегося с пола.
— Пусти меня к пульту, Билл, — требовательно сказал Ренфри. — Я хочу рассчитать курс на Землю.
Целую минуту я таращился на него во все глаза, потом медленно отодвинулся. Пока он настраивал приборы и нажимал ручку акселератора, я стоял рядом. Наконец он взглянул на меня.
— Мы будем на Земле через восемь часов, — сказал он, — и примерно через полтора года после того, как покинули ее пятьсот лет назад.
Я чувствовал, как трещит мой череп, и только через какое–то время понял, что это — из–за внезапного озарения.
Так значит, звезда–отшельница, освобождая от нас свое поле нетерпимости, просто стряхнула нас в другое время. Ренфри говорил, что это бывает каждые… четыреста девяносто восемь лет семь месяцев и…
— Но что будет с кораблем? Разве можно перенести в двадцать второй век аделедиктандер двадцать седьмого века и тем самым изменить ход истории? — бормотал я себе под нос.
Ренфри покачал головой.
— А что мы в нем понимаем? Разве мы осмелимся когда–нибудь залезть в его двигатель? Наверняка нет. Мы оставим корабль для своих собственных нужд.
— Н‑но… — начал я, однако Ренфри прервал меня.
— Послушай, Билл, — сказал он. — Представь себе такую картину: через пятьдесят лет девушка, которая тебя поцеловала, — я видел, как это тебя потрясло, — будет сидеть рядом с тобой, когда твой голос из космоса сообщит на Землю, что ты только что проснулся и съел первую порцию супа во время первого межзвездного полета к Альфе Центавра.
Именно так все и оказалось.