Звездный ковчег

Наверное, это часть культуры.
— Нет! — я с трудом сохраняю ласку в голосе. Её слова ранят меня так же, как замечание Бобби о том, что играть в го скучно. — Всё было не так…
***
— …С кем говорит папа? — спросил я.
— Это доктор Гамильтон, — отвечает мама. — Мы (он, твой папа и я) учились в одном колледже в Америке.
Я смотрел, как папа говорит по телефону по–английски. Казалось, что это совершенно другой человек: и дело было не только в интонациях и тоне — лицо оживилось, жесты стали резче. Он был похож на иностранца.
Он кричал в телефон.
— Что говорит папа? — спросил я.
Мама шикнула на меня. Она внимательно слушала папу, ловя каждое слово.
— No, — сказал папа в трубку. — No, — это слово мне не надо было переводить.
Потом мама сказала:
— Он пытается поступить правильно, но по–своему.
— Он, как обычно, думает только о себе, — сердито ответил папа.
— Ты несправедлив, — сказала мама. — Он не стал звонить мне и делать из этого какую–то тайну. Вместо этого он позвонил тебе, потому что верит, что, если вы поменяетесь местами, он с радостью даст женщине, которую любит, шанс спастись, даже если она живёт с другим мужчиной.
Папа посмотрел на маму. Я никогда не слышал, чтобы мои родители говорили друг другу: «Я люблю тебя», но некоторые слова не надо произносить вслух, чтобы они оказались правдой.
Улыбаясь, мама сказала:
— Я бы никогда не сказала ему «да».
Потом она пошла на кухню готовить нам обед. Папа смотрел ей вслед.
— Сегодня хороший день, — сказал он мне. — Пойдём прогуляемся.
Мимо по улице проходили соседи. Мы здоровались, спрашивали друг друга о здоровье. Казалось, что всё нормально. А в сумерках над нашими головами всё ярче горел Молот.
— Наверное, ты очень боишься, Хирото — сказал папа.
— А будут ли пытаться построить больше спасательных звездолётов?
Папа не ответил. Вечерний летний ветер приносил стрекотание цикад: «Чиррр — чирр–чирррр». Вдруг папа произнёс:
В стрекотаньи цикады
Нет намёка на то,
Что умрёт она скоро.

— Что это, папа? — удивился я.
— Это стихотворение Басё. Ты понимаешь, о чём оно?
Я покачал головой. Мне не очень нравились стихи.
Папа вздохнул и улыбнулся мне. Он посмотрел на заходящее солнце и снова заговорил:
Бесконечная красота
в угасающем свете Солнца,
Хоть день уж близится к концу.

Я повторил эти строчки про себя. Что–то в них трогало меня. Я попытался выразить это словами:
— Это как будто ласковый котёнок умывается у меня в сердце.
Папа не засмеялся, а вместо этого серьёзно кивнул.
— Это стихотворение классического поэта эпохи Тан, Ли Шанъиня. Хотя он был китайцем, по настроению оно очень японское.
Мы продолжали гулять, и я остановился у цветка одуванчика. Угол, под которым наклонился бутон, показался мне очень красивым. И в моём сердце снова появилось ощущение вылизывающегося котёнка.
— Цветок… — и я запнулся. Я не мог найти нужные слова.
Папа продолжил:
Поникший цветок,
Жёлтый, как лучи Луны,
Тонок этой ночью.
Я кивнул. Образ одновременно казался мне и таким мимолётным, и таким постоянным. Это было похоже на то, как я ощущал время, когда был младше. И это заставляло меня немного грустить и радоваться одновременно.
— Всё проходит, Хирото, — произнёс папа. — То чувство в твоём сердце, оно называется «моно–но аварэ». Это ощущение бренности всего в жизни. Солнце, цикада, Молот, мы сами; всё это — члены уравнений Джеймса Клерка Максвелла, и всё это эфемерные структуры, которым предназначено исчезнуть, чему–то всего за секунду, а чему–то за эон.
Я оглянулся вокруг: чистые улицы, медленно идущие люди, трава, вечерний свет, и я знал, что всё занимает своё место; всё было в порядке. Папа и я продолжали идти рядом, и наши тени касались друг друга.
И хотя Молот висел прямо над нашими головами, я не боялся…
***
…В мою работу входит наблюдать за россыпью индикаторных лампочек. Панель передо мной немного похожа на гигантскую доску для игры в го.
Большую часть времени это чрезвычайно скучное занятие. Огоньки отмечают напряжение различных участков солнечного паруса, с периодичностью в несколько минут они загораются и гаснут по одной и той же схеме, которая соответствует тому, как мягко изгибается солнечный парус под истончающимся светом далёкого светила. Я знаю этот повторяющийся ритм так же хорошо, как дыхание спящей Минди.
Мы уже достигли хорошей доли скорости света. Ещё несколько лет — и будем двигаться с такой скоростью, что сможем