Звездный ковчег

подается назад — она молотит из стороны в сторону, двигаясь по огромной, страшной дуге. Поверхность пузыря покрывается новыми каплями. Я чую отвратительный, сладкий запах человеческой крови и едва удерживаюсь, чтобы не заскулить. Если я издам хоть звук, то мои рыдания превратятся в вопли, — я точно знаю, что это существо обожает, когда кто–то живой вопит.
Тут я слышу стон. Это не девочка, и не Костяной Гребень — Собиратель, ведь тот крякал, — и возможно, мой пузырь залит его кровью. Снаружи идет бой. Коричневато–красная рука, сжимающая кого–то, размахивается и бьет по пузырю, отчего все скопление дрожит и трясется.
Я выползаю из–за дивана, вновь хватаюсь за ремень и двигаюсь прочь от центра. Вход в «пузырь» почти рядом. Сила тяжести разворачивает его вниз, к периферии Корабля. Надо вытащить себя наружу и спрыгнуть, пока красная рука меня не схватила. Надеюсь, она только одна, а не целый клубок…
Но прежде чем я успеваю что–то предпринять, свет загораживают тени. В отверстие с хрустом проникает что–то темное — сложившись вдвое, ногами вперед. Ладонь, сжатая в кулак, так близко, что едва не касается моего носа.
Я отталкиваюсь от дивана, лечу в сторону и, к своему ужасу, на секунду оказываюсь лицом к лицу с Черно–синим — Толкарцем, который торчит в отверстии, словно пробка. Ему так больно, что он меня не видит. Его веки дрожат, затем закрываются. Рот распахнут.
Рука отходит назад. Тени отступают. Сила тяжести тянет всех нас против часовой стрелки и к периферии Корабля. Я застрял в «пузыре», и сейчас это к лучшему — Черно–синий перекрыл собой вход. Слева в стенке отчетливо видно отверстие, ведущее в другие «пузыри». Оно небольшое — девочка или я пролезли бы, а для существа с шипастой рукой, я надеюсь, оно слишком узкое.
Корабль продолжает раскручиваться.
Тело Толкарца выпадает наружу. Сквозь заляпанную кровью стенку я вижу, как падают сначала его внутренности, а затем и он сам.
Страха я не чувствую. Смерть не имеет значения — это было ясно с самого начала. Я просто пара глаз на тонкой шее, к которой прикреплены мозг и руки–ноги.
Прежде чем ускорение достигает максимума, я переползаю в другой «пузырь» — тот, где раньше была девочка. Сейчас здесь никого нет, и крови не видно. Я нахожу еще один пакет — ее пакет, и быстро перекладываю его содержимое — полбутылки воды и остаток кекса — в свой. Затем возвращаюсь в свой «пузырь». Уцепившись за края отверстия — того, в котором застрял Черно–синий, — я ненадолго зависаю, затем разжимаю пальцы.
Затем мне остается лишь падать, падать по дугообразной траектории. Корабль достигает максимального ускорения прежде, чем я успеваю приземлиться, и я понимаю, что ошибся в расчетах. Едва не пролетев мимо моста, я с размаху встаю на ноги и валюсь на спину. Очень больно. Меня тошнит, и кружится голова.
Надо мной скопление «домиков», а в нескольких метрах, на перилах, — труп Толкарца.
Остальных нигде не видно.
Я встаю и бросаю взгляд на грязный «снежок», который снова проходит над Кораблем. За «снежком» видна еще одна часть Корабля — та, которую я не мог разглядеть во сне. То, что я вижу, то, что не спрятано за твердой коркой поверхности «снежка», напоминает часть длинного веретена — широкое в середине, сужающееся к концу. Сон не обманул: другие части Корабля действительно существуют. Возможно, жизнь там лучше, более упорядочена, чем здесь. Возможно, я смогу туда добраться.
Но думать об этом сейчас без толку.
Я прохожу последние сто метров до края моста. Затем оборачиваюсь и смотрю назад — «наверх», по направлению к центру Корабля, на скопление полупрозрачных «пузырей», которые кто–то превратил в дома — или в ловушки с приманками из пищи и воды.
Созданные тем, кто ждет, пока ты не заснешь.
Несмотря на испуг и неудачное падение, я чувствую, что пища и отдых придали мне сил. Мозг анализирует длинный список фрагментов информации, загадок и проблем, пока не приходит к очевидному решению — неприятному, но вынужденному.
Я разворачиваюсь и иду обратно по мосту — туда, где висит безжизненное тело Толкарца. Одежда ему больше не понадобится. Я стаскиваю его с перил и раздеваю, нашептывая какие–то бессмысленные извинения.
Знал ли он, какое имя дала ему девочка? На ткани удивительно мало пятен крови — особенно если учесть, что его практически выпотрошили. Слово «выпотрошили» мне не нравится, совсем не нравится.
Одежда на мне висит, но я подворачиваю штанины, закатываю рукава и шагаю дальше.
Скоро придет холод.
Пора снова гнаться за теплом.