Звездный ковчег

Мы немедленно чувствуем, как раскрутка немного увеличивается. Из стены возникают тросы и поручни — и словно по волшебству связываются друг с другом. Из центра летит поток теплого воздуха. Стены ярко вспыхивают — мы почти слепнем. Желтый Великан смеется — звук гулкий, насыщенный; я присоединяюсь, но соревноваться не могу — мой смех похож на монотонный собачий лай.
Мы цепляемся за выдвинувшуюся перекладину, и Желтый Великан протягивает мне огромную ладонь.
— Ты знаешь, как жать руку, верно?
— Конечно. — Моя ладонь тонет в его лапище.
— Еда! — кричит он, и весь отсек гудит. — Проси еды и питья! А еще я хочу мыться!

Мы возвращаемся и ждем в «яйце» — транспорте еще час, пока корпус прогреется до приемлемого уровня, затем ведем остальных в носовой отсек. У нас жалкий, потрепанный вид, но глаза горят — у всех, кроме Циноя; у него они такие же розовые и тусклые, как обычно. Но даже «охотник», кажется, рад возможности немного отдохнуть от погони. Нет, не сейчас. Можно перевести дух и подумать о дальнейших планах. Костяной Гребень по–прежнему выглядит сонным. Наверное, он получил удар по голове и до сих пор не восстановился.
— Ты говорил с корпусом, с Управлением Кораблем? — обращается ко мне мой двойник, стоящий рядом.
— Очевидно, — отвечаю я. Мы следим за девочками, которые идут к носовому отсеку рука об руку. Передние панели все еще закрыты.
— Оно не погибло? Оно действительно управляет Кораблем?
— Ты живешь дольше, чем я, и знаешь больше.
— Не совсем. Возможно, все, что мы видели, все, что нам рассказали, — иллюзия. Что, если корпус угасает?
Циной вытягивается во весь рост. Мы уже почти привыкли к тому, что «охотник» рядом; транспорт довольно тесный, а близость укрепляет отношения.
— Мне бы хотелось посмотреть вперед и поразмыслить.
— Зачем? — спрашивает мой двойник.
— Чтобы разобраться в ситуации. Увидеть звезды. Все обдумать.
— Еще пару минут, — говорю я. — Попробуем раздобыть пищу и воду, а затем попросим люки открыться.
— Ладно, — соглашается Циной и клацает зубами. Мы оба подпрыгиваем на месте, но, похоже, это всего лишь сигнал о том, что он хочет посидеть в тишине. — Чуть позже.
Женщина–паук молчит с тех пор, как мы вышли из челнока. Выражения ее лица я не понимаю. Глаза женщины расширены, и она слегка вспотела. Она медленно обходит отсек, словно ждет момента, когда сможет что–нибудь сделать, кем–нибудь стать. Похоже, ее роль нуждается в пересмотре. Я подхожу к ней, за спиной у меня — мой двойник. Мы оба думаем об одном и том же.
— Если управление будет у нас в руках, ты сможешь выяснить, в каком состоянии корпус и Корабль? — спрашивает он.
— Вероятно, — отвечает она, оглядываясь. — Но почему не сработала сигнализация? Почему ты сказал волшебное слово и все стало замечательно? Этого не может быть!
— Да, подозрительно, — говорит мой двойник, и я вынужден согласиться. Нам нельзя расслабляться, но здесь действительно становится уютнее. Возможно, таков замысел — кто–то хочет, чтобы мы утратили бдительность.
— Голос сказал что–то про отключение связи со Штурманской Группой, — говорю я. — Очевидно, контакты между корпусами прерваны. Какая–то борьба за власть, а может, война.
— Хотел бы я знать больше об этом конфликте, — говорит мой дубль.
— Надеюсь, все объяснят девочки, — отвечаю я, и мне стыдно за то, что я перекладываю ответственность на них. С другой стороны, это ведь они отправили меня в путешествие. — Мне кажется, что они могли прийти отсюда… давным–давно.
— Вот это мысль, — говорит Циной и снова щелкает челюстями.
— Почему никто из нас не может общаться с корпусом? — спрашивает женщина, но прежде чем мы успеваем ответить на ее вопрос, проигнорировать или поступить с ним так, как он того заслуживает…
Девочки скользят — почти летят — вдоль перекладин в нашу сторону.
— Нам нужны имена! Нам немедленно нужны имена! — объявляют они высокими, пронзительными голосами. — Подходите за именами!
— Полагаю, рядом мать, — вполголоса произносит мой двойник. — И сейчас нас представят друг другу.

Девочки движутся симметрично, одна налево, другая направо; они собирают нас в круг. Циноя из уважения к его броне не трогают, однако одного взгляда и движения руки достаточно, чтобы «охотник» подчинился. Раскрутка усилилась настолько, что мы стоим твердо и не подпрыгиваем