Звездный ковчег

ветви. Кончики ветвей переходят в трубочки; такое впечатление, будто шары окружены пухом, словно семена огромных одуванчиков. Нас ослепил отражающийся от них свет из далекого источника.
Ким предупреждает:
— Не трогай.
Ветви прекрасны — и жутко острые.
— Что это? — спрашиваю я у девочки.
— Библиотека Матери, — отвечает она.
Ветви над нами шумят — быстро, тревожно. Вдоль внешних трубочек движутся палочки на тоненьких ножках — раздвигают ветви, втыкают свои носики в каждое пушистое «семечко». Затем палочки отступают, переходят к следующему шару…
— Я понимаю, — говорит Ким. — Перед нами своего рода база Кладоса — библиотека, из которой берет данные Каталог. Это генофонд. Но он слишком велик. Что–то здесь не так. Я понимаю… — удивленно повторяет он.
— Похоже, ты нашел свое призвание, — говорю я.
— Ага. Я кулинар, помощник шеф–повара, а это — схема моей кухни.
Девочка улыбается.
— Мать будет рада.
— Но вот вопрос: почему кухня такая большая? — спрашивает Ким. — Помещения, в которых я должен работать, гораздо меньше. Гены крошечные, так зачем все это?
По–моему, я знаю ответ, но он мне не нравится. В глубине моей сущности заложен конфликт, огромное противоречие, которое порвет меня на части — или превратит в чудовище, такое же страшное, как и те, которые можно найти на тайных страницах Каталога…
Или в книге моего двойника. Все зависит от того, как я поступлю, когда мы встретим Мать.
Я заглушаю еле слышный внутренний голос, отправляю его обратно во мрак, и мы лезем по тросам за девочкой — туда, где огромная сфера переходит в другую, поменьше, метров сорок в диаметре, пустую и темную.
В центре сферы торчит труба, ее поверхность покрыта инеем. Она словно лифт, соединяющий огромную кухню со столовой.
— Действуем быстро, — объясняет девочка. — Тросов нет. Ничего не касаемся, просто прыгаем и летим.
Киму это не по душе.
— Я не очень–то ловкий, — ворчит он.
— Там холодно, — подчеркивает девочка. — Не дышите, пока не окажетесь на той стороне.
— Потрясающе, — говорит Ким.
Девочка отталкивается от края сферы. Мы втягиваем в себя воздух и задерживаем дыхание. Следующим идет Ким — совсем не такой неуклюжий, как ему кажется. Он исчезает во тьме, направляясь к тусклому лучу света на противоположной стороне. Холодный воздух режет глаза. Я вижу, как тень Кима закрывает собой свет, а секунду спустя слышу, как великан с шумом делает вдох.
— Есть! — кричит он.
Моя очередь.
Здесь еще холоднее, чем в Корпусе‑1, — настолько, что я превращусь в ледышку за несколько минут, если не секунд. Воздух студеный и плотный. По коже бегут мурашки, перед глазами пляшут синие огоньки.
Вдруг лапищи Кима снова хватают меня и вытаскивают куда надо.
— Отлично, — говорит девочка.
Кожу колют тысячи иголок, на веках тает иней, синие огоньки постепенно растворяются — я думаю о том, не проснулся ли я после кошмара и не попал ли в другой сон, получше. И уже не в первый раз, конечно. Надежда умирает последней. Здесь в воздухе растворены и сладкие ароматы, и вонь.
То, что я вижу или воображаю, что вижу, — чудесно. Перед нами парящий в невесомости город — точнее, деревня из сотен круглых домиков, прозрачных и матовых, разноцветных и белых. Они жмутся друг к другу, словно мыльные пузыри. Повсюду играют и трудятся дети — голые или в синих комбинезонах; они, словно работящие ангелы, сжимают в руках крошечные банки и длинные палки, толкают по теплому воздуху пишу и бутылки с водой. Дети повсюду, и все — девочки.
Прекрасные, одинаковые, счастливые.
— Добро пожаловать, — говорит наша девочка, и что–то в ней меняется. Исчезает напряженная, упрямая поза. По сравнению с другими девочка кажется неопрятной, потрепанной, усталой, постаревшей.
— Я иду к Матери. Когда я коснусь ее, она вспомнит все, что произошло, а затем встретится с вами.
Мы с Кимом хватаемся за трос. Закрывающаяся переборка блокирует потоки холодного воздуха у нас за спиной. Из водоема, в котором заключен генофонд, поднимается труба, увенчанная прекрасной шапкой золотых ветвей с цветками.
Девочки, словно пчелы, снуют вокруг цветков, забирая и унося образцы. Это замечательное зрелище заставляет меня осознать свою ничтожность. Мы у пупка Корабля. Ну, у меня с Кимом пупков нет, зато у девочек они есть — крошечные симпатичные впадинки, а у Корабля — воистину огромный омфал.
Это живая, полная энергии гонада Корпуса‑3; ради нее и существует Корабль, ради нее он летит к цели. Именно здесь берет свое начало Кладос, все живое создают и оценивают здесь. Мать захватила генофонд, сделав себя повелительницей самой жизни.
Но я все равно ее не помню.