Звездный ковчег

понятно, а объясняли им мало, и некоторые уже начинают подозревать, что они стали пешками в некой неведомой игре, тогда как другие думают только о себе и своих товарищах, которые словно разваливаются на куски. Китайцы хотят подвергнуть их ряду тестов, так как тревожатся за их здоровье. С момента приземления умерло уже четыре человека; многие недееспособны после выхода из гибернации или спуска из космоса; еще больше — так или иначе не могут совладать с Землей. Печальные, пугающие факты. Все эти лица были знакомы ей всю жизнь, были единственными, кто ей знаком. Это был ее народ. Вот как Фрея их воспринимала. И ей было грустно.
— Что же это? — спрашивает она Бадима. — Что с нами происходит? Мы сделали все.
Он пожимает плечами:
— Мы изгои. Корабля больше нет, а это — не наш мир. Теперь все, что у нас есть, — это мы сами, а это, как мы знаем, никогда не приносило нам ни большого счастья, ни спокойствия. А выходить наружу — страшно.
— Знаю. И я — хуже всех. — Ей приходится это признать. — Но я не хочу, чтобы так было. Я хочу здесь адаптироваться!
— Ты сможешь, — заверяет Бадим. — Сможешь, если захочешь. Я знаю, у тебя получится.
Но когда она приближается к окну, когда подходит к двери, ее сердце бьется в груди, будто ребенок, стремящийся вырваться на свободу. Этот небосвод, эти далекие облака! Невыносимое солнце! Она стискивает зубы, слышит их скрежет. И широкими шагами подходит к окну, прижимается к стеклу и смотрит, сложив руки на груди, потея и скрежеща зубами. Она намерена смотреть на открывшийся мир, пока у нее не утихает пульс. Но он так и не утихает.

Проходят дни, они несчастливо ютятся в своих комнатах.
Арам и Бадим, хоть и обеспокоенные вещами за пределами круга знаний Фреи, продолжают сидеть друг с другом, смотреть на свои экраны и болтать обо всем, что видят, с любопытством наблюдать за товарищами. И ладно, если бы это зависело только от них. Они просто переживают очередное приключение, говорили их постаревшие лица. Они проводят свое время так, как хотят. И все же видно, что пребывают в глубоком удивлении. Фрея черпает в их лицах храбрость — она сидит у Бадима в ногах, прижимаясь к его костлявым голеням, глядя на него и пытаясь расслабиться.
Двое старых друзей часто читают друг другу, точно как в старые вечера в Ветролове, в их прекрасном городке. А однажды Арам, молча читавший со своего запястника, вдруг хихикает и говорит Бадиму:
— А послушай–ка это — стихотворение одного греческого поэта из Александрии, по имени Кавафис:
Сказал ты: «Еду в край чужой, найду другое море
и город новый отыщу, прекраснее, чем мой,
где в замыслах конец сквозит, как приговор немой,
а сердце остывает, как в могиле.
Доколе разум мой дремать останется в бессилье?..»

И дальше в том же духе, та же старая песня, которую мы хорошо знаем: будь я в каком–нибудь другом месте, я был бы счастлив. А потом поэт повторяет своему несчастному другу:
Нет, не ищи других земель, неведомого моря:
твой Город за тобой пойдет. И будешь ты смотреть
на те же самые дома, и медленно стареть
на тех же самых улицах, что прежде,
и тот же Город находить. В другой — оставь надежду –
нет ни дорог тебе, ни корабля.
Не уголок один потерян — вся земля,
коль жизнь свою потратил ты, с судьбой напрасно споря.

Бадим, улыбаясь, кивает.
— Я помню это стихотворение! Я однажды читал его Деви, чтобы она не возлагала слишком много надежд на Аврору, чтобы не ждала нашего прибытия как начала новой жизни. Мы тогда были молоды, и она очень сильно раздражалась. Но этот перевод, по–моему, не самый подходящий. Мне кажется, есть и получше. — И он нажимает что–то на одном из планшетов, которые им оставили.
— Вот он, — объявляет он. — Послушай этот перевод:
Ты мне сказал: «За морями — рай,
Огни других городов…
Город родной задушил меня –
Я покинуть его готов.
Ум омертвеет, сердце застынет:
Ни цели, ни счастья нет, —
Только зияют окна пустые
В руинах прошедших лет»

.
Видишь, какая рифма?
— Не уверен, что мне так уж понравилось, — отвечает Арам.
— Но тут смысл тот же, а развязка вот какая:
Новых земель и других морей
Тебе не увидеть — нет!
Город родной, как твоя судьба,
Будет идти вослед.
Тем же кварталом, улицей прежней
Вечно тебе бродить,
В тех же домах сединою снежной
Голову остудить.
Будешь опять ты в старых харчевнях
Старое пить вино, —
Здесь твоя