Звездный ковчег

и ее уводят со сцены, она идет, спотыкаясь, Арам идет впереди них, какой–то мужчина стоит в проеме, преграждая им путь, Арам бросается на него с яростным криком, и мужчина отскакивает в сторону; это зрелище ввергает Фрею в шок, сильно запоздавший с того момента, когда ей еще хотелось сильнее ударить ведущего, убрать ухмылку, эту идиотскую ухмылку с его лица, но теперь ей было странно видеть, чтобы так кричал Арам. Она извивается в хватке Бадима и выкрикивает что–то в зал, сама не зная что — голос просто вырывается у нее из груди, словно не собираясь ни в какие слова.

После этого у них — и у нее — начинаются неприятности. Они запираются ото всех и требуют дипломатической неприкосновенности, что бы это ни значило в их случае. Очевидно, что это позволяет им выиграть какое–то время, пока власти не уверены, как поступать дальше, и ведут споры по этому поводу. Мужчина, которого она побила, как выясняется, не желает выдвигать обвинения и заверяет всех, что понимает, что причиной нападения послужило посттравматическое стрессовое расстройство, и к тому же он отделался тем, что поскользнулся и упал. Но в случаях нападения и побоев желания жертвы, как им объясняют, имеют второстепенное значение, поэтому дипломатическая неприкосновенность может оказаться их лучшей защитой, наряду с неопределенностью их правового статуса. Ведь они — пришельцы или кто–то в этом роде. Фрея все это время была слишком расстроена, чтобы следить за ходом споров. Тем более к ней сейчас вообще запрещено заходить в комнату, и все обсуждения ведутся где–то в коридорах.
Бо́льшую часть времени Фрее удается проспать, но у нее болит правая рука и она чувствует, что ей немного стыдно. И что она будто немного сошла с ума. Хотя ударить еще разок она бы тоже не отказалась.
Теперь они почти везде — нежелательные лица, говорит Арам Бадиму после одного из совещаний в коридоре.
Бадим, выглядящий сейчас старше, чем когда–либо, обхватывает голову руками всякий раз, когда отпускает руку Фреи. Она же сидит, уставившись на окно, к которому не осмеливается подходить.
— Зачем ты это сделала? — спрашивает он ее. — Ох, не обращай внимания, я и сам знаю зачем. Он идиот. И он бесил, как и все идиоты. Но идиоты будут всегда, Фрея. Такие, как он, не переведутся, но они не имеют значения. Неужели ты этого не понимаешь? Они не имеют значения. Идиоты всегда будут с нами. Тебе нужно не обращать на них внимания и следовать своим путем.
— Но они причиняют людям боль, — возражает Фрея. Ее до сих пор мутит при воспоминании о моменте, когда ее оттаскивали от того бедолаги. Ей до сих пор хочется нанести тот последний удар, и в то же время ее всю выворачивает от раскаяния. — Это не идиотизм, это что–то больное. Ты слышал, что он говорил? Семена одуванчиков? Девяносто девять процентов — на верную смерть, и это такой план? На верную жалкую смерть — детей, животных, корабли и все, все ради чьей–то дурацкой идеи, ради чьей–то мечты? Зачем? Зачем о таком мечтать? Зачем они это делают?
— Люди живут идеями, — снова повторяет Бадим. — Их не изменишь. Мы все живем идеями. Нужно просто оставить людям их идеи.
— Но они убивают этими идеями других людей.
— Знаю. Знаю. Так было всегда. Но, видишь ли, люди садятся на эти корабли добровольно. Туда стремятся целые очереди.
— Дети добровольно не идут!
— Нет. Но все равно останавливать их — не наше дело.
— Разве? Ты уверен?
Теперь он смотрит на нее неуверенно. Он горько соглашается: возможно, они действительно обязаны свидетельствовать против. Ведь они — выжившие после одной из этих безумных идей.
Она качает головой, ловит его взгляд, как часто делала раньше.
— Были ли идиотами те, кто верил в евгенику? Мне кажется, мы должны попытаться их остановить!
Бадим долго смотрит на нее. Теперь он выглядит по–настоящему старым. Она не помнит, как он выглядел, когда она была ребенком.
Он похлопывает ее по плечу, и она пару раз решает нарушить молчание, но останавливает себя.
— Что ж, — произносит он наконец, — твоя мать тобой бы гордилась.
После этого он молчит еще некоторое время, но потом продолжает:
— Ты… ты мне ее напоминаешь. Это почти приятно видеть. Но нет. Потому что я не хочу, чтобы ты тоже умерла, пытаясь сотворить невозможное. Потому что, видишь ли… ты не сможешь запретить людям воплощать свои замыслы, следовать своим мечтам. Даже если эти мечты безумны — все равно не получится. Если люди так хотят, они это сделают. А потом уже их детям придется страдать. Мы можем обратить на это их внимание, и мы его обратим. Но останавливать их мы должны все вместе. Нужно представить их идею как неудачную, такую, за которую никто не ухватится, потому что перестанет верить в успех.