Звездный ковчег

исследовательском центре Эймса также говорю спасибо: Гарри Джонсу, Ларри Лемке, Креону Левитту, Джону Раску, Кэрол Стокер и особенно Крису МакКею, который помогает мне по части космоса уже более двадцати лет.
И особая благодарность Картеру Шольцу.

Более двухсот лет назад семнадцатилетняя Эми вместе со своими родителями покинула Землю в числе специальных пассажиров на космической станции «Годспид». Погружённые в сон и замороженные в криокамерах ещё на Земле, они должны проснуться после прибытия на новую планету. Но неожиданно кто–то начинает отключать замороженных пассажиров, обрекая их на смерть. Чудом избежав печальной участи, Эми оказывается одна среди незнакомых и враждебно настроенных людей в замкнутом пространстве корабля. Единственный человек, который желает помочь Эми, — Старший, будущий капитан корабля. Вдвоём они пытаются разобраться, что же происходит на «Годспиде» и какие ещё тайны скрываются за закрытыми дверями секретных отсеков корабля.

— Пусть мама пойдет первой, — сказал папа.
Мама хотела, чтобы первой была я. Наверное, она боялась, что, когда их закроют в контейнерах и заморозят, я просто уйду и продолжу жить как жила, вместо того чтобы покорно улечься в такой же холодный прозрачный ящик. Но папа настаивал.
— Нужно, чтобы Эми знала, как все будет. Ты иди первая, пусть она посмотрит. Я побуду с ней, пока все не закончится, и пойду последним.
— Сам иди первый, — слабо возразила мама. А я пойду в конце.
Вся проблема была в том, что нужно было раздеваться, а они оба не хотели, чтобы я видела их голыми (в общем–то и меня эта перспектива не радовала), но если уж выбирать, то пусть лучше это будет мама — в конце концов, мы с ней устроены одинаково и вообще.
Голая она казалась очень худой. Ключицы выступали еще сильнее, а кожа уже начала потихоньку становиться похожей на тонкую, влажную рисовую бумагу — такая кожа бывает у стариков. Обвисший, покрытый морщинками живот — раньше он всегда был скрыт под одеждой — придавал ей еще более слабый и беззащитный вид.
Работников лаборатории, казалось, совсем не волновала ни мамина нагота, ни наше с отцом присутствие. Они помогли ей лечь в прозрачный криоконтейнер. Он немножко напоминал гроб, вот только в гробах обычно бывают подушки, и вообще, они выглядят в сто раз уютнее. А этот контейнер куда больше походил на коробку из–под обуви.
— Холодно, — пожаловалась мама, когда ее бледная кожа коснулась дна контейнера.
— Вы не будете чувствовать, — пробормотал один из лаборантов, Эд, судя по бейджику.
Когда второй лаборант, Хасан, начал втыкать маме в руки иглы для внутривенной инъекции, я отвела взгляд. Одна трубка шла от левой руки, от сгиба локтя, вторая — от правой ладони, из крупной вены под костяшками пальцев.
— Расслабьтесь, — сказал Эд. Это был приказ, а не предложение.
Мама прикусила губу.
Жидкость в пакете не была похожа на воду — она растеклась медленно, как мед. Хасан надавил на пакет, чтобы жидкость быстрее оказалась в вене. Она была лазурного цвета, прямо как те васильки, что Джейсон подарил мне на выпускном.
Мама зашипела от боли. Эд снял с трубки у нее на сгибе локтя желтый пластмассовый зажим, и в пакет брызнула струя крови, На глазах у мамы показались слезы. Жижа из другого пакета мягко мерцала сквозь мамины вены, двигаясь вверх по руке, голубая, словно весеннее небо.
— Надо подождать, пока до сердца доберется, — сообщил Эд, бросив взгляд на нас. Папа, стиснув кулаки, неотрывно глядел на маму, Она зажмурилась, на ресницах блестели горячие слезы.