Звездный ковчег

на этой части чертежа. Больница. Он указывает на четвертый этаж. — Там есть второй лифт.
— Нет там никакого второго лифта! — усмехаюсь я. Уж в Больнице–то мне известен каждый уголок — лифт там только один.
— В конце коридора есть еще лифт. В чертежах не бывает ошибок.
— Все двери на том этаже заперты. Я это точно знаю. Проверял. И заперты они не биометрическими сканерами — их я бы пальцем открыл. Там стоят самые настоящие старинные замки, металлические, какие делали на Сол–Земле. Мы с Харли, моим другом, однажды целую неделю пытались взломать один из них, пока нас Док не поймал.
Орион качает головой.
— Но только не последняя. Она открыта. И там — второй лифт.
Снова смеюсь.
— Нереально. Если бы там был тайный лифт, ведущий на тайный уровень, я бы знал.
Орион просто смотрит на меня. В его молчании читается сомнение: знал бы?
Старейшина и раньше много что от меня скрывал. Может, на корабле и вправду есть еще уровень.

Я что–то слышу.
Скрип. Дверца открывается, дверца моего маленького морга открывается, и тьма отступает — сквозь запечатанные веки прорывается свет, и что–то, кто–то вынимает мой хрустальный гроб.
Меня поднимают; в животе екает, словно я взлетаю вверх на качелях. Цепляюсь за это ощущение, уверяя себя в его реальности. Неужели крышка открывается? Я слышу — слышу! — сквозь толщу льда приглушенное гудение голосов. Все громче! Это не просто вибрация льда, это звуки голосов! Там кто–то разговаривает!
— Еще немного, — произносит голос, похожий на голос Эда.
— Лед быстро тает.
— Это… — Слов не разобрать за свистящим шипением.
Тепло. Впервые за триста один год я чувствую тепло. Это не лед… с легким покалыванием меня обволакивает ощущение, с которым я уже простилась навсегда. Тепло!
— Почему она не двигается? — снова говорит первый голос. Теперь он напоминает не резкий и безразличный голос Эда, а более мягкий — Хасана.
— Еще геля. — В кожу что–то втирают. Мне приходит в голову, что в первый раз за три столетия меня кто–то касается. Чьи–то руки мягко втирают в холодную плоть какую–то густую жидкость; напоминает согревающий лосьон от растяжений, которым я мазала колено после соревнований в беге по пересеченной местности, которое устроили в честь новичков. Я так счастлива, что, кажется, сейчас взорвусь.
И тут я понимаю, что не могу улыбнуться.
— Не действует, — произносит мягкий голос. Теперь он звучит печально. Разочарованно.
— Попробуй…
— Да нет, смотри, она даже не дышит.
Тишина.
Я приказываю легким вдохнуть воздух; приказываю грудной клетке подниматься и опускаться в унисон с биением жизни.
Что–то холодное — нет, я не хочу снова чувствовать холод — касается моей груди слева.
— Сердце не бьется.
Я сосредоточиваюсь на сердце — бейся, чтоб тебя! Стучи! Но разве можно заставить сердце биться? С таким же успехом я могла бы приказать ему остановиться в те дни, когда меня еще не заморозили.
— Может, подождем?
Да! ДА. Подождите… я сейчас. Просто дайте мне немного времени оттаять, и я встану со своей ледяной постели и снова буду жить. Я возрожусь, словно замороженный феникс. Только дайте мне шанс!
— Не.
Рот. Все силы, всю волю свою устремляю ко рту. Губы, двигайтесь! Говорите, кричите — вопите!
— Суй ее обратно.
Стол прогибается под тяжестью крышки, которой меня накрывают. Внутри все сжимается, когда хрустальный гроб снова убирают в ячейку морга.
Дверь со щелчком закрывается.
Я хочу кричать, но не могу.
Потому что все это не взаправду.
Это просто еще один кошмар.

В фойе Больницы Док помогает медсестре подвести к стойке регистрации старика, которого другая медсестра тут же начинает оформлять. Заметив мое появление, Док поворачивает ко мне.
— Не видел Харли? — спрашивает он.
— Нет, — не могу удержаться от улыбки. Харли вечно бегает от Дока, когда приходит время таблеток.
Док запускает пальцы в свои густые волосы, потом замечает мою улыбку и хмурится.
— Это не смешно. Харли необходимо регулярно принимать медикаменты.
Пытаюсь придать лицу серьезное выражение. Харли и вправду иногда становится нервным и мрачным, но мне кажется, что это всего лишь причуды творческой натуры, а никакое не сумасшествие,