Корабль поколений. Звёздный ковчег. Недостижимая мечта — или вполне реальный вариант «запасного человечества», который возможно реализовать с помощью науки? Об этом рассказывают научно-фантастические романы, повести и рассказы настоящего сборника, посвящённые этой теме.
Авторы: Гаррисон Гарри, Роберт Шекли, Саймак Клиффорд Дональд, Сильверберг Роберт, Хайнлайн Роберт Энсон, Блиш Джеймс Бенджамин, Эллисон Харлан, Бир Грег, Стивен Бакстер, Рид Роберт, Марышев Владимир Михайлович, Руденко Борис Антонович, Демют Мишель Жан-Мишель Ферре, Павел Вежинов, Сэмюэль Дилэни, Селлингс Артур, Вэлаэртс Рик, Советов Николай Михайлович, Золотько Ал
ледяными пальцами хватается за кожу.
Меня кладут на что–то холодное, жесткое и плоское. Налицо надевают кислородную маску, и воздух, такой теплый, что больно дышать, напоминает моим легким, как нужно работать. Руки прижимают к коже что–то липкое, и почти сразу мышцы сводит судорогой боли.
Две руки мягко придерживают мне голову с двух сторон, а два пальца грубо разлепляют веки. «Нет, — думаю я, — больше никаких капель». Но — кап–кап! — ив глаза мне капает холодная жидкость. Мне больно, и я начинаю моргать, смешивая ее со слезами.
Потом грубые руки принимаются за мой рот. Сначала я не понимаю, что происходит, и позволяю им раскрыть его. Потом я осознаю, что что–то происходит, и в горло мне льется холодная жидкость — но я не знаю, что это, поэтому сжимаю зубы и пытаюсь трясти головой, но шея отказывается двигаться, и голова лишь слабо перекатывается туда–сюда.
Мягкие руки снова опускаются мне на голову. На меня смотрит лицо. Это мальчик — примерно возраста Джейсона, но выше, шире в плечах и мускулистей, чем был Джейсон. У него смуглая оливковая кожа, миндалевидные глаза цвета молочного шоколада с коричными прожилками. Красивое лицо, ему хочется доверять. Я смотрю на него, и голову пронзает острая боль — я отвыкла фокусировать взгляд.
Мальчик что–то говорит, и хоть мои уши еще не могут ничего разобрать четко, но голос у него добрый и успокаивающий. Он проводит пальцем по моей нижней челюсти, и я опускаю подбородок — кивок, да — и послушно разжимаю губы. На язык мне льется, обволакивая горло, теплый, вязкий сироп, на вкус почти персиковый, но с привкусом алкоголя. Боль чуть утихает.
Мальчик вглядывается мне в лицо.
— Ащсмытя пдмем, — говорит он. У меня не получается понять. Он кивает, словно обещая, что все будет в порядке, но это ведь невозможно — все не будет в порядке, как вообще хоть что–нибудь после такого может снова быть в порядке?
Мальчик берет меня за правую руку, грубые руки — за левую. И прежде, чем я успеваю заставить себя качнуть головой — нет! — они рывком приводят меня в сидячее положение.
Ощущение такое, словно я сломалась пополам.
Когда–то я была льдом.
Теперь я — боль.
— Мама? — хнычет девушка дребезжащим, застоявшимся голосом. — Папа?
Ее сияющие зеленые глаза снова закрываются, волосы цвета заката мокрым спутанным комом покрывают диагностический стол.
— Сколько она будет такой? — спрашиваю я.
— День. Может, больше. Она реанимирована не по правилам. Их нужно вынимать из криогенного контейнера до начала разморозки и помещать в реанимационную ванну, а не оставлять вот так оттаивать на столе. Чудо, что она вообще выжила.
С трудом сглатываю. Такое ощущение, что в горле у меня застрял камень.
Док разглядывает ящик, прикрепленный к трубкам, что были у девушки во рту.
— Кто–то нажал кнопку. Ее нельзя нажимать до того, как тело приготовят к реанимации. Она отключает питание, — он поднимает на меня глаза. — Она была отключена. Если бы мы опоздали… — переводит взгляд на девушку, — она бы умерла.
Черт. Желудок, свернувшись, падает куда–то в ботинки и там и остается.
— Вот так просто? Умерла?
Док кивает.
— Нужно сообщить Старейшине.
— Но…
— Тебе ничего не будет. Это же не ты сделал. Если честно, я рад, что ты оказался рядом. Старейшина сказал, ты начал изучать централизованное руководство. Вот в таких ситуациях и учишься быть лидером.
Грудь девушки поднимается и опускается, но это единственный признак жизни, который она подает. Забавно, без ледяного щита ее тело выглядит совсем по–другому. Она кажется меньше, слабее, беззащитнее. Лед служил ей доспехами. Теперь мне хочется оградить ее, прикрыть ее наготу, а не коснуться.
Я кладу руку ей на плечо, изумляясь тому, как различен цвет нашей кожи. Она открывает глаза.
— Холодно, — шепчет она.
Док опускает на нее глаза.
— Это все просто какой–то адский кошмар.
Мне хочется возразить: какой же это кошмар, если она здесь? Но вдруг я снова слышу хныкающий стон — в детстве у меня был ягненок, он блеял точно так же, тихо и жалобно. В горле снова перекатывается камень.
Док накидывает на девушку больничную рубашку (такую, знаете, с разрезом на спине), и она начинает рыдать, когда мы продеваем ее руки в рукава. Потом он накрывает ее одеялом. Глаза по–прежнему закрыты, и мне могло бы показаться, что она спит, но дыхание слишком резкое и неровное — она в сознании, и она нас слушает.
Мы почти не говорим.
Когда Старейшина врывается
