Звездный ковчег

бы мягкие черты лица суровостью возраста. Повернувшись ко мне спиной, он подходит к дальней стене. В этой маленькой комнатке он возвышается, словно башня, заполняя ее всю. Чем–то, совсем капельку, этот мальчик напоминает мне Джейсона. Не внешностью — он куда более смуглый и крепкий, чем Джейсон — а осанкой и походкой, словно он абсолютно точно знает свое место в пространстве. Опирается о стену, лицом к прямоугольному металлическому щиту. По краям из–за металла пробивается свет. Должно быть, за ним что–то вроде окна.
— Мыще–недли–тели, — произносит он. Пока он смотрел на меня, и мне видны были его губы, я не осознавала до конца, какой все–таки у него непонятный говор.
— Что?
Он поворачивается. На этот раз мне удается разобрать слова.
— Мы еще не долетели.
— Что… В каком смысле? — холод, ледяной, адский холод заполняет все внутри.
— До посадки еще примерно пятьдесят лет.
— Что?
— Мне жаль. Сорок девять лет и двести шестьдесят шесть дней. Мне очень жаль.
— Зачем вы разбудили меня раньше срока?
— Это не я! — возражает он, заливаясь краской. — Никого я не будил! Почему я?
— Я просто хочу знать, почему нас всех разбудили на сорок девять лет и двести с чем–то там дней раньше срока! И где мои родители?
Мальчик опускает глаза. Что–то в его взгляде заставляет ледяной ком у меня в животе ходить ходуном.
— Не всех разбудили так рано, — говорит он. Глаза его умоляют меня понять, что он имеет в виду, и перестать задавать вопросы.
— Где мои родители? — повторяю я.
— Они… внизу.
— Я хочу их увидеть. Поговорить с ними.
— Их…
— Что с моими родителями?
— Их еще не реанимировали. Они заморожены. Все, кроме тебя, еще заморожены.
— Когда они проснутся? Когда можно будет их увидеть?
Мальчик пытается незаметно прокрасться к двери.
— Может, лучше позвать Старейшину, чтобы он объяснил?
— Какого еще старейшину? Что объяснил? — я срываюсь на крик, но мне плевать. Одеяло соскользнуло с ног. Мысли скачут, постепенно складываясь в картинку, разбиваясь о слова, которые он сейчас скажет, которых я жду с ужасом, которые ему придется произнести, иначе я не поверю.
— Эээ… Ну, в общем… Их не разбудят, пока мы не долетим.
— Через пятьдесят лет, — глухо говорю я.
Мальчик кивает.
— Через сорок девять лет и двести шестьдесят шесть дней.
Несколько столетий я лежала, вмороженная в кусок льда. И все же никогда не чувствовала себя так одиноко, как теперь, в эту секунду, понимая, что я в сознании, я проснулась, я жива. А они — нет.

Она начинает плакать. Слезы ее не тихие и печальные, это слезы ярости, словно она ненавидит весь мир или, по крайней мере, весь корабль, который стал теперь ее миром. Так что я поступаю, как поступил бы любой здравомыслящий человек, столкнувшись с женскими слезами.
Сматываюсь оттуда со скоростью света.
В левом ухе раздается знакомое «бип, бип–бип».
— Входящий вызов: Старейшина, — сообщает вай–ком мягким женским голосом.
— Отклонить.
Старейшина ушел из Больницы, как только Док занялся восстановительной терапией. Он не помогал ставить капельницы, не смотрел, как через них в Эми влилось три пакета питательного раствора. Не укладывал ее на больничную койку, которую приготовил Док. Его не было здесь, когда она пришла в себя, он не сидел возле нее целых семь часов подряд, просто чтобы она не просыпалась в одиночестве.
И мне сейчас параллельно, что он там хочет сказать.
Что меня заботит, так это Эми. Может, если она получше узнает «Годспид», то перестанет так рыдать? Если принести ей частичку дома, что–нибудь, что напомнит ей о Сол–Земле, может, она…
Я направляюсь прямо в сад, что на заднем дворе Больницы. Сейчас он весь утопает в цветах, но я знаю, что мне нужно: большие желтые и оранжевые цветы, что растут у пруда — они почти такие же яркие, как волосы Эми.
Их приходится поискать; осталось лишь несколько цветков. Тяжелые головы их сонно клонятся к воде. Я становлюсь на колени, не обращая внимания на пятна грязи на штанах, и срываю полдесятка цветов. Лепестки длиной с мой палец, заворачиваются на концах, медвяный запах лениво заползает в нос.
— Старший.
Зараза. Оборачиваюсь и встречаюсь взглядом со Старейшиной. Пальцы непроизвольно сжимают стебли.
— Ты отклонил мой вызов, — голос его звучит глухо и монотонно.
— Я был занят.
Ледяной взгляд опускается на цветы.
— Конечно.
Иду назад, к Больнице. Старейшина следует