Звездный ковчег

спорили? Ну, ладно, допустим, всего я действительно не слышала, но и части хватило за глаза.
— Что случилось в прошлый раз? — спрашиваю я.
— В каком смысле? — доктор снова садится за стол и любезно указывает на стул напротив. Плюхаюсь на сиденье.
Он делает вид, что не замечает моего взгляд.
— Да ладно. Рассказывайте.
Принимается поправлять карандаши, которые я вывалила из стакана на стол. Нет, у него точно ОКР

. Но с другой стороны… кто знает, тот ли он, кем кажется. Со мной он ведет себя так же отстраненно, как со Старейшиной. Едва ли я ему нравлюсь… но все же он за меня заступился, когда старик начал угрожать выбросить меня в космос. А как он относится к самому Старейшине… Вроде бы уважает, может, даже боится, но при этом придвинулся ближе к двери, когда я пыталась подслушать разговор. Мог он сделать это специально? А теперь… он ждет, что я задам правильный вопрос? Или я просто все это выдумываю?
— Во время прошлого Сезона, — начинает он, — у нас были небольшие проблемы. Но это никак не связано с происходящим сейчас.
— А вдруг связано? Почему вы так уверены?
— Потому что тот, из–за кого эти проблемы тогда возникли, мертв. Еще вопросы?
Он сердится. Может, уже сожалеет о своем обещании не выбрасывать меня с корабля. Он любит порядок, а я уже не раз дала понять, что не похожа на его карандаши, меня так просто на место не поставишь.
— Да, — тон выходит очень враждебный. — Почему меня разбудили раньше срока? Что там произошло?
Доктор хмурится.
— Точно не знаю, — произносит он, наконец. — Но, кажется, тебя кто–то… отсоединил.
— Отсоединил?
— Криокамеры оборудованы довольно примитивными электроприборами, которые следят за температурой и системами жизнеобеспечения. Тебя просто… отключили от источника питания. Выключили. Выдернули из розетки.
— Кто это сделал?! — я вскакиваю на ноги. Рука доктора дергается в сторону пластыря. Я снова сажусь, но дыхание успокоить не удается, и сердце бьется как бешеное. Разговор в коридоре, а теперь еще это… здесь определенно происходит что–то нехорошее. И я оказалась в центре всего этого.
— Пока мы не уверены, но выясним, — говорит он и добавляет так тихо, что я едва слышу: — но у этого человека должен был быть доступ. — Его взгляд упирается в дверь, и я знаю — он думает о Старейшине. Это бред: Старейшине я ничем не мешала, пока не проснулась. Но… зачем вообще кому–то отключать меня? Чтобы убить? Но почему меня? Я ведь второстепенна, как любезно подчеркнул доктор.
И тут все размышления отступают на второй план — в голову мне приходит самый главный вопрос.
— А мои родители? Тот, кто отключил меня, попытается и до них тоже добраться? — вспоминаю, как захлебывалась криораствором, как думала, что утону в том ящике. Не хочу, чтобы это чувствовали мои родители. Если крышки откроют слишком поздно, когда лед уже растает, я рискую потерять их навсегда.
— Возвращайся в свою комнату и отдыхай. Постарайся не думать о плохом. Можешь быть спокойна, твои родители и остальные замороженные — в безопасности. Старейшина за этим проследит.
С сомнением прищуриваюсь. Что–то не очень мне верится, чтобы этот старик сделал все возможное для защиты людей. Он, наверное, подумает, что охрана у криокамер будет «аномалией». И вообще, судя по характеру, с него станется отключить меня просто ради того, чтобы посмотреть, умру я или нет.
Но здесь невозможно думать. Не знаю, что делать. Я совсем не устала, но хочется остаться наедине со своими мыслями. Поэтому я ухожу из кабинета.
Около моей двери горкой лежат растерзанные цветы. Наклоняюсь и поднимаю — они похожи на тигровые лилии, только больше и ярче всех лилий, какие я видела на Земле. Хотя от них мало что осталось, можно было бы поставить их в воду — они все еще красивы и пахнут очень сладко. Но все же, помедлив, я выпрямляюсь и оставляю их лежать в коридоре. Они слишком напоминают мне меня саму.

— А, вот ты где, — с невозмутимым видом Старейшина появляется из люка, ведущего на уровень корабельщиков.
Я лежу на холодном металлическом полу под экраном, за которым спрятаны фальшивые звезды. Голова раскалывается от его хитрого фокуса с шумом. Никогда в жизни у меня еще не было такой страшной головной боли. С каждым поворотом головы на нее словно обрушивается тонна груза, расплющивая череп, превращая мозг в лужицу пюре. Я стараюсь не шевелиться.
— Это было то еще свинство с твоей стороны, — бормочу я, прижимая ладони ко лбу.