Звездный ковчег

толпа. Все быстрее и быстрее. Лечу по высокой траве, и травинки оставляют на коже мелкие, как от бумаги, порезы. Ломаю стебли кукурузы, стрелой проносясь через поля.
Я бегу, и бегу, и бегу.
Мимо Больницы, через сад, мимо пруда.
К холодной металлической стене.
Останавливаюсь, глотая воздух, удары сердца грохотом отдаются в ушах. Протягиваю руку и касаюсь стены. Пальцы сжимаются в кулак, но он бессильно опускается вниз.
И я осознаю самую главную истину об этом корабле.
Здесь некуда бежать.

Дверь шлюза захлопывается. За спиной у меня тихо, лихорадочно перешептываются Док со Старейшиной.
— Думаешь, это…?
— Невозможно.
— Он знает?
Пауза.
— Естественно, нет.
— Ты…?
— Естественно, нет.
Но я не в силах думать ни о чем, кроме звезд. Словно я когда–то потерял часть души, и там была пустота, а сейчас она заполнилась светом миллиона звезд.
Всю жизнь я грезил только ими; и все же не ожидал того, что увижу.
Как я вообще мог хоть на секунду подумать, что лампочки в Большом зале — звезды?
Я изменился, изменился навсегда.
Я видел звезды.
Настоящие звезды.

Прижимаюсь лицом к металлической поверхности, вдыхая пыль, которая осела на рядах заклепок вдоль вогнутой стены. В глазах жжет, я ничего не вижу, кроме серости стального мира вокруг.
Что–то внутри меня ломается.
Я. Не могу. Этого выдержать. Не могу. Это слишком. Все… все это… существование… я не могу. Просто не могу. Пожертвовать всем и получить взамен один только холодный металл…
Сползаю вниз по чуть вогнутой стене, оставляя на ней след из пота, слез и соплей, но мне все равно. Влажная земля тут же отпечатывает на коленях брюк влажные круги. Сжимаю горсти в кулаках. Чувствую кожей — это земля, реальная, настоящая земля.
Но это фальшивка.
— С тобой все нормально?
На тропе, соединяющей Больницу с большим кирпичным зданием дальше по улице, стоит человек.
Когда я поднимаю измазанные руки, с них комьями падает грязь. Пытаюсь вытереть с лица слезы и сопли, но, скорее всего, бесполезно — становится только хуже.
Чтобы встать, приходится опереться о стену.
— Вы, наверно, думаете, что я спятила, — всхлипываю я, пытаясь выдавить подобие смешка.
— Я думаю, ты очень расстроилась, — отвечает он, помогая мне подняться, — но не спятила. Что–то не так?
— Все, — фыркаю я.
— Не может же все быть так плохо.
Поверьте мне, может.
Он словно не замечает, что я совсем измазала ему рукав грязью.
— Кстати, я Эми.
— Орион.
— Очень приятно, — произнося это, я вдруг понимаю, что не кривлю душой. Это первый человек на корабле, который меня не пугает, не угрожает убить или то и другое сразу. Он намного старше, почти ровесник папы, и, хоть эта мысль и впивается мне в сердце занозой, все же она и успокаивает немного.
Орион ведет меня в сторону кирпичного здания, прочь от Больницы.
— Перед тем как отправить обратно, тебя надо привести в порядок. Что ты вообще делала у этой стены?
— Искала, как выбраться с корабля, — бормочу я.
Орион смеется искренним, здоровым смехом, от которого я тоже начинаю улыбаться. В глазах его загорается огонек, который напоминает мне Старшего. Это не из–за внешности — они здесь все выглядят родственниками из–за одинакового цвета кожи и волос. Нет — о Старшем мне напоминает доброта в его глазах.
На крыльце кирпичного здания я останавливаюсь. Большие белые буквы гласят «Регистратека». Рядом со входом висит портрет Старейшины. Холодный взгляд следит за тем, как я поднимаюсь по ступеням, но я стараюсь не смотреть на портрет. Орион спешит внутрь, на ходу что–то говоря о полотенце.
Я открываю дверь, и приходится подождать мгновение, чтобы глаза привыкли к тусклому свету.
А потом я вижу ее.
Землю.
Не настоящую Землю, конечно, просто большую глиняную модель.
Я бросаюсь вперед, протягивая руки к огромному глиняному земному шару, висящему в центре гигантских размеров холла. Вот Америка, вот Флорида, где я родилась, а вот Колорадо — там я встретила Джейсона. Ладони дрожат, отчаянно пытаясь дотянуться до пыльной, неровной глины, но она слишком высоко.
Орион хватает меня за руки и растирает горячим, немного влажным полотенцем. Такое