Звездный ковчег

— молодая девушка с ненормально бледной кожей и рыжими волосами. Она — результат научного эксперимента, направленного на развитие человеческого организма для приспособления к возможно неблагоприятной биосфере Центавра–Земли. Она не опасна, но умственно неполноценна и склонна ко лжи. Она мало приспособлена к логическому мышлению и труду, поэтому останется жить в Палате. Вступления с ней в контакт я от вас не требую и не ожидаю. Это — аномалия, и отношение к ней должно быть соответствующим.
Ладони непроизвольно сжимаются в кулаки. Аномалия, это она–то? Результат какого–то чертова научного эксперимента? Да, звучит правдоподобно — ученые на корабле вечно заняты тем, что выдумывают то одно, то другое, чтобы обеспечить нас защитой, какой бы ни оказалась биосфера Центавра–Земли. Ясное дело, Старейшина хочет сохранить в тайне происхождение Эми и отрезать ее от общения с остальными.
Когда Док разжимает пальцы, я просто трясусь от гнева. Но что это изменит? Старейшина уже закончил говорить. Отвернувшись от них, я иду назад, к лифту — назад, к Эми.

— Чего я не понимаю, — говорю я, — так это что вы все здесь делаете.
— В смысле? — спрашивает какой–то мужчина. На коленях он держит гитару — древнюю, еще акустическую реликвию.
— Харли сказал, что вы все сумасшедшие. Что это больница для помешанных.
— Да ничего мы не сумасшедшие, — говорит мужчина с гитарой. Акцент у него сильнее, чем у остальных — я едва понимаю.
— Нет, сумасшедшие. — Это та девушка, что сбежала от меня, когда я садилась. Харли сказал, что это Виктрия и что она пишет рассказы. В руке у нее книга, старинная на вид — не электронная, настоящая книга, переплетенная в кожу. Интересно, где она ее раздобыла. — Мы только из–за лекарств похожи на нормальных, — добавляет она.
Ты, может, и сумасшедшая, — шутливо возражает гитарист, — лично я — нет.
— А вот и да, — вмешивается Харли. — И она. И я. Мы все.
— Не может быть, — упираюсь я.
— Говори за себя.
— Нет, правда! Вы нормальные. Вы не похожи на психов. Никто из вас.
Харли улыбается.
— Будем считать, что это комплимент. В конце концов… — начинает он, но вдруг замирает, наклонив голову влево и словно прислушиваясь.
— Что? — спрашиваю я.
— Шшш, — показывает мне Виктрия.
Оглядываю комнату. Все, наклонив головы, как будто внимательно что–то слушают.
— Общий вызов, — бормочет себе под нос гитарист. — Последний раз такое было, когда наш Старший умер.
— Шшш! — шикает Виктрия.
Мой взгляд перебегает от одного человека к другому. Все в палате для душевнобольных, все — и пациенты, и медсестры — внимательно слушают.
Это выглядит жутко: толпа людей замерла и сосредоточилась на чем–то, что мне недоступно. Все вокруг молчат и не шевелятся, а я вскакиваю и шагаю по полной людей комнате, дожидаясь, когда спадут чары, когда все вернутся в мой мир.
— Хрень все это сплошная, — небрежно бросает Харли. Люди начинают выпрямляться, взгляды фокусируются. Что бы они там ни слушали, оно прекратилось.
— Ты о чем? — спрашиваю я.
Харли смотрит на меня, и впервые за все время разговора глаза его не улыбаются.
— Ни о чем.
Виктрия бормочет какое–то слово, что–то короткое, но я не могу разобрать.
— Что? — голос мой звучит почему–то резко.
Она смотрит мне прямо в глаза.
— Урод.
— Виктрия! — восклицает гитарист.
Она резко оборачивается к нему.
— Ты слышал Старейшину! Она — эксперимент! И все, что она нам тут рассказывала, — вранье. Про то, что она с Сол–Земли! Про раскинувшиеся поля, про бесконечное небо! Она еще больший псих, чем мы все… почему, думаешь, Старейшина запихнул ее сюда? Лгунья, — выплевывает она. — Говорила, что видела Сол–Землю! Да как она вообще посмела? Как ты посмела!
— Успокойся, Виктрия. Она недоразвитая. Ущербная. Сама не соображает, что говорит, — вмешивается гитарист.
— Что вы все несете? — я делаю шаг назад.
— Не говори мне, что небо никогда не кончается, — тихо произносит она. — Никогда не повторяй этого. Вообще о нем не говори. Нет никакого неба. Только металлический потолок.
Я вздрагиваю от жестокости ее слов, но прежде чем она отворачивается от меня и убегает прочь по коридору, я успеваю заметить — в глазах ее блестят слезы.
— Что случилось? — обвожу комнату взглядом. Все, кроме Харли, смотрят на меня с теми же презрением и горькой злобой, что звучали в голосе Виктрии.
Пойдем, — говорит Харли, вставая. — Пойдем лучше в твою комнату.
— Почему? Я не понимаю.