Звездный ковчег

похоже, не знает слова «расизм». — То, что ты сейчас читал… там говорится о делении людей на расы. Но Геттисбергская речь совсем не об этом. Да к тому же — ты посмотри на себя. — Я указываю на его смуглую кожу, на миндалевидные глаза, высокие скулы, темные волосы. — Ты же — идеальный пример смешения рас.
Теперь Старший, кажется, еще больше растерялся. У него в голове нет представления о том, что раса — это часть человеческой личности; для него это только отличие, а отличия лучше устранять.
И я понимаю: именно так Старейшина и хочет, чтобы он думал.
Со стороны двери мне слышится смех, приглушенный кудахчущий звук, но, резко обернувшись, я никого там не замечаю. Здесь один только Старший, и он по–прежнему не может понять. Да и почему он должен понимать? Как можно учиться у истории, если историю переписали?
Я одна знаю правду, но знаю слишком мало, чтобы что–то исправить.
Даже если я попытаюсь, поверят ли мне?

Эми все смотрит на экран — опять она расстроилась. Все пошло не так, как я планировал. Мне казалось, это ее порадует. Нажимаю на экран, и Линкольн исчезает. Его усталое лицо сменяется изображением людей в период гиперинфляции в Германии, растрепанные волосы тают, растворяясь в тачках, наполненных деньгами.
— Надо возвращаться, — говорит Эми. — Харли уже долго сторожит криоуровень. Теперь моя очередь.
Мне еще столько всего хочется ей показать: залы, полные книг, настоящих книг с Сол–Земли. Зал артефактов на втором этаже, где хранятся модели объектов культуры Сол–Земли, даже настоящий трактор, на основе которого мы разработали свои тракторы. Зал научных материалов, в которых рассказывается история создания системы вай–комов и гравитационных труб. Но ей все это неинтересно, так какой смысл?
— Я его знаю, — говорит Эми с трепетом изумления в голосе и отталкивает меня от экрана, чтобы лучше видеть изображение.
Я тоже смотрю, но я его не помню. Это взрослый мужчина, по возрасту где–то между Доком и Харли, с темными волосами и глазами, но все же есть во внешности у него что–то такое, что резко отличает его от нас — он не из нас, он выглядит… по–другому. Мужчина сидит на пороге трейлера, держа на коленях пухлого младенца. Он определенно не из важных людей, потому что Старейшина не заставлял меня ничего о нем учить.
— Это Эд.
— Кто?
— Эд. Я видела его до того, как меня заморозили. Вообще–то это он и замораживал меня и моих родителей.
Что–то мне не кажется, что это достаточная причина расположить его физиономию рядом с Авраамом Линкольном. Я тянусь к экрану. Фотография «Эда» замирает; когда я прикасаюсь к экрану второй раз, всплывает описание.
— Эдмунд Альберт Дэвис–младший, — читаю я вслух. — Первый ребенок, родившийся на борту «Годспида». На фотографии изображен со своим отцом, Эдмундом Альбертом Дэвисом–старшим, одним из участников экспедиции, отправившихся в полет с Сол–Земли.
— Я его знала, — говорит Эми. Подняв голову, она так впивается взглядом в фотографию, словно Эдмунд Альберт Дэвис–старший жив и она с ним разговаривает. — Понятия не имела, что он тоже собирался улететь с Земли на «Годспиде».
Значит, Эдмунд Альберт Дэвис–младший стал первым, кто родился здесь, в плену. Интересно, каково ему было расти среди людей с Земли, зная, что ему ее никогда не увидеть?
— Если бы я знала, — продолжает Эми. — Я бы поговорила с ним. Спросила бы, почему он пошел на корабль. В нашу единственную встречу он мне показался черствым. Но, может, он просто… — Она затихает, продолжая смотреть на экран, но не видя его. И вдруг улыбается. — Только представь! Я видела этого человека столетия назад, а сейчас я могла бы увидеть на корабле его потомков! Потомков того, кто меня заморозил! Круто, правда? — Она поворачивается ко мне, и ее глаза округляются. — А что, если ты — потомок Эда? Вот это было бы совпадение!
Я улыбаюсь, потому что она смеется.
— А вдруг правда? — она переводит взгляд с меня на фото на стене.
— Что правда?
— Ты — потомок Эда?
— Я не знаю.
— Да ладно тебе! — фыркает Эми. — У вас же есть все эти технологии — наверняка кто–нибудь составлял генеалогические схемы. У Старейшины или у доктора по–любому должны быть — они же до ужаса боятся кровосмешения.
— Все записи хранятся здесь. Это же Регистратека, — говорю я. Она не замечает, как помрачнел мой голос. Я‑то знаю, что, даже если мы найдем потомков Эда, меня среди них не будет. Мои семейные данные засекречены. Может быть, генеалогию Эда и можно проследить хоть от отправления с Сол–Земли до