Звездный ковчег

вряд ли протиснулась бы в наши местные двери. Название гласит: «История Великой французской революции».
— Зачем ты это читаешь? — спрашиваю я и пытаюсь весело усмехнуться, но звук получается фальшивым, больше похожим на фырканье. Я смотрю на Барти новым взглядом, опасливым взглядом. Целая вечность прошла с тех пор, как мы следом за Кейли и Виктрией приходили в Регистратеку и устраивали на крыльце гонки на креслах–качалках.
И я бы никогда не подумал, что Барти может заинтересовать такая тема, как французская революция.
Может, он смотрел на стра… обрываю это слово, не додумав его — может, он смотрел на необычную женщину на обложке? Или ему захотелось почитать про то, как королю отрубили голову? Мысленно встряхиваюсь. Это уже паранойя.
— Еда, — говорит Барти.
— Еда?
Кивает и, подтолкнув ко мне пухлый том, берет в руки более тонкую книжку в зеленом кожаном переплете.
— Мне кое–что показалось… любопытным. Тот кусочек, где говорится «если у них нет хлеба, пусть едят пирожные»… интересно, они вообще восстали бы, если бы не было недостатка в еде?
— Может, они просто восстали против такой одежды, — предполагаю, указывая на пышные шелка, ниспадающие с юбки на всю обложку. Я пытаюсь снова разрядить обстановку, но Барти не смеется, да и сам я не смеюсь, потому что помню красную линию на графике, который мне показала Марай. Эта линия показывала снижение производства продуктов. Когда обитатели корабля заметят, как быстро скудеют запасы — и что корабль болтается мертвый в пустом небе, они тоже скоро поймут — долго ли придется ждать того, что они, как народ из этой книги, превратят садовые инструменты в оружие и восстанут?
Вместо ответа Барти просто открывает зеленую книжку. Но глаза его не двигаются по строчкам, и я понимаю, что он ждет от меня какой–то реакции. И я уже не уверен, что это все еще паранойя.
— Что–то случится, и очень скоро, — говорит Барти, не поднимая глаз от книги. — Ощущение растет уже несколько месяцев с тех пор, как ты их изменил.
— Я их не… — машинально защищаюсь я, хоть это и не звучало как обвинение. — Я просто… в смысле, наверное, я их в чем–то изменил, но изменил обратно. Как должно быть. В то, чем они были на самом деле.
Барти, кажется, сомневается.
— Так или иначе, теперь все по–другому. И положение ухудшается.
«Первая причина разлада, — вспоминаю я. — Различия».
Барти переворачивает страницу зеленого томика.
— Кто–то должен что–то сделать.
«Вторая причина разлада: Отсутствие централизованного командования».
А я, интересно, чем все это время занимался? Блин, да я только и делаю, что бегаю от одной проблемы к другой! Если не забастовка в одном квартале, так жалобы в другом, и каждая следующая проблема еще хуже, чем предыдущая.
Барти впивается в меня взглядом. Не осталось никаких сомнений: его глаза горят презрением и гневом, хоть голос и остается тихим.
— Почему ты не действуешь? Почему не поддерживаешь порядок? Старейшина, может, и был психом, но по крайней мере в его правление можно было не сомневаться, что доживешь до вечера.
— Я делаю все, что могу, — возражаю я.
— Этого мало! — Слова эхом отталкиваются от стен и ударяют мне по ушам.
Я неосознанно бью кулаком по столу. Шум заставляет Барти вздрогнуть; от удивления моя злость испаряется. Трясу рукой — боль покалывает иголками.
— Что ты читаешь? — огрызаюсь я.
— Что?
— Что за хрень ты читаешь?
Когда я поднимаю глаза, мы с Барти встречаемся взглядами. Наш гнев тает. Мы же друзья — даже без Харли, мы все равно друзья. И даже если на корабле в последнее время не очень уютно, все равно можно держаться за прошлое. Барти приподнимает книжку, и я вижу обложку. Это «Республика» Платона.
— Я читал ее в прошлом году, — говорю я. — Запутанная штука. Про пещеру вообще бред какой–то.
Барти пожимает плечами.
— Я сейчас читаю про аристократию.
Он произносит «аристократия». Старейшина называл ее «аристократия», но он, может, тоже неправильно читал, да и вообще, разница?
Ту часть, про которую он говорит, я помню хорошо — это была главная тема урока, который Старейшина для меня приготовил. В общем и целом, это и есть основа системы Старейшин.
— Аристократ — это человек, рожденный править, — говорю я. — С врожденными способностями лидера.
Вряд ли мы с Барти понимаем под этим одно и то же: единственная причина, почему я был рожден, чтобы править, это то, что меня взяли из множества одинаковых генетически модифицированных эмбрионов, чью ДНК дополнили качествами идеального лидера.
— Но даже сам Платон говорит, что идеальная форма аристократии может прийти в упадок, — возражает Барти.
Слово «упадок» напоминает