Звездный ковчег

и все, что мне дал Орион — если не считать трупы.
Закрываю глаза и глубоко вдыхаю, вспоминая запах краски, в которую я окунала кисть.
Краска.
Харли.
Вот что Орион дал мне. Единственное, что он реально мне давал. Последнюю картину Харли. Когда Харли сидел на криоуровне и соединял вместе куски проводов, чтобы открыть шлюз изнутри и выброситься навстречу смерти в пустоту космоса, он отдал свою последнюю законченную картину Ориону, а тот передал мне. Мне было так грустно на нее смотреть, что я попросила Старшего отнести ее в комнату Харли.
Там она и должна быть до сих пор… Я выбегаю в коридор. Его комнату найти легко — пятна краски образуют радужный след, ведущий прямо к порогу.
В комнате, словно старыми ошибками, пахнет пылью и скипидаром. Искусственное солнце из–под жалюзи освещает самодельный горшок с растеньицем, которое давно уже погибло. В полосах света танцуют пылинки.
Я чувствую себя в этой комнате непрошеным гостем и никак не решаюсь отнять палец от биометрического сканера.
Медленно шагаю внутрь, все еще держась за дверной косяк одной рукой, боясь нырнуть с головой в бездну прошлого Харли. Пальцы скользят по стене к стоящему у нее комоду, оставляя на пыли, собравшейся сверху, четыре блестящие дорожки. Трехмесячный слой — или даже больше? Я ни разу не видела Харли в его комнате — только как он однажды оттуда выходил. Не могу представить его здесь. Она слишком маленькая и захламленная. Она больше похожа на кладовку, чем на дом.
Но Харли был художником, настоящим художником, и его кладовка ценнее любого из музеев, в которых мне приходилось бывать. У стены пачка картин. Я проглядываю их — все стоят лицом к комнате. На одной нет ничего, кроме пятен краски и черных чернил — видимо, неудавшийся опыт. Еще одна золотая рыбка, похожая на ту, что Харли нарисовал мне, но более мультяшная, не такая реалистичная. И светлее — тона можно было бы назвать пастельными, если бы они не контрастировали друг с другом.
Последняя картина обращена к стене, но еще до того, как повернуть ее, я вижу на холсте дыры, рваные края, из которых торчат нити.
Это портрет девушки. На губах у нее улыбка, но глубокие, влажные глаза печальны. Такое ощущение, что она только что из душа или бассейна: с волос капает вода, оставляя дорожки на лице.
Порезы резкие и рваные, явно сделанные в приступе гнева. Кто–то — Харли? — попытался восстановить полотно, но никому уже не удастся снова собрать это лицо.
Кейли. Кто же еще это может быть. Пробегаю пальцами по густо нарисованным волосам. Это девушка, которую Харли потерял и из–за которой потерял себя.
Я вдруг чувствую себя так, слово вторгаюсь в святая святых. Неважно, что Харли больше нет: эта комната по–прежнему принадлежит ему, и мне здесь не место.
Я пришла за картиной. Надо взять ее и уходить. Оглядываю комнату, ища то единственное полотно, которое было подарено мне. Вот, вот, под окном, это оно, черное небо. Бело–серебряная россыпь звезд. Золотисто–оранжевая рыбка у его лодыжки. Харли.
Бросившись через комнату к холсту, я случайно задеваю бедром линейку на краю стола, и она дергается, сметая с него все бумаги. Падаю на колени и стараюсь собрать как можно больше. Перед глазами мелькают эскизы — девушка плавает, девушка летит в воздухе, пустой пруд с мертвой рыбой, — но, хоть мне и хочется посмотреть, не торопясь, поразглядывать рисунки, я чувствую, что нельзя этого делать, нельзя их даже трогать.
— Ты что тут забыла? — раздается вдруг шипение со стороны двери, подтверждая мои страхи. В животе дергает от чувства вины.
Поднимаю взгляд. На пороге, освещенная лампами из коридора стоит Виктрия. Она делает шаг в комнату, и ее окутывает одеялом теней.
— А? — По сердитому нетерпению в ее голосе я понимаю, что то, что случилось в библиотеке, ничего не изменило. Ей важно только то, что я нарушила неприкосновенность комнаты ее друга.
Она так сильно стискивает кожаный переплет небольшой книжицы в руках, что костяшки белеют. Не могу я ее понять: она ненавидит меня за то, что я рассказала ей о небе, игнорирует, что я спасла ее от Лютора, злится, просто потому что я зашла в комнату Харли.
— Тебе здесь не место, — выплевывает она.
— Я знаю… я…
Виктрия проходит через комнату и вырывает рисунки у меня из рук, хватая их так резко, что мнет тонкую бумагу, и несколько листков рвется.
— Это не твое!
Я сощуриваюсь.
— Это мое. — Прижимаю к себе картину. Она и правда моя.
— Забирай. — Она начинает осторожно подбирать рассыпанные листы, и едва ли у нее получилось бы яснее показать, что мне пора выметаться.
Шагаю к выходу, унося с собой холст. У двери снова оборачиваюсь, но Виктрия не обращает на меня внимания. Она сложила