Звездный ковчег

рисунки обратно на стол и теперь разглаживает один из них. Из–за ее плеча я вижу — это тоже эскиз. Вроде бы Старший, но выглядит взрослым, и на угольных губах его играет усмешка, которую я ни разу у настоящего Старшего не замечала. Странно, обычно рисунки Харли похожи на оригинал как две капли воды.
Подхожу ближе, но Виктрия не реагирует. Никогда не видела у нее на лице такой тоски. Да и вообще ни у кого не видела — вот только у самого Харли, когда он рассказывал мне о Кейли.
— Виктрия? — зову я.
Подскочив на месте, она дергает рукой, и рисунок Старшего скользит на дальнюю сторону стола.
— Ты взяла, что хотела, уходи!
Смотрю ей в лицо. На секунду глаза ее снова обращаются на стол и угольный портрет, выдавая глубоко спрятанную любовь.
Не сказав больше ни слова, я ухожу.
И, только вернувшись к себе в комнату и окунув кисть в густую белую краску, осознаю, что на портрете был вовсе не Старший. Морщинки в уголках глаз, изогнутые в усмешке губы — это мог быть только Орион.

Стоит отойти от Регистратеки, как меня вызывает Док.
— Где ты? — спрашивает он.
— У Регистратеки.
— Отлично. Подойди к стене рядом с садом.
— Зачем?
— Трудно объяснить. Просто подойди.
— Но… я хотел поговорить с…
— Поговорить с Эми? — спрашивает он, чеканя каждое слово.
Да, именно. Вспышка Барти и изрезанный портрет только напомнили мне, что Эми — одна из немногих на всем этом долбаном корабле, кто не ждет, когда же я напортачу. Я должен извиниться — еще раз — за то, что обозвал ее. Мне хочется сказать: я сделаю все, что угодно, чтобы она почувствовала себя на «Годспиде» в безопасности.
Хочется сказать, что если единственное, что вернет свет улыбки в ее глаза, это ее родители — что ж, может, стоит их разбудить. И хоть я и знаю, что вот это последнее я ей сказать не могу, мне нужно заглянуть ей в глаза и убедиться, что она знает, я пошел бы на это, если бы мог.
Мое молчание достаточно красноречиво.
— Старший, это твоя обязанность. Ты не можешь то быть Старейшиной, то не быть. Ты. Все время. Старейшина. Даже если не хочешь так себя называть.
А вот и выволочка, которой я так ждал. Вздыхаю.
— Ладно. Сейчас буду.
В саду меня встречает Кит, помощница Дока. Док не хотел брать ученика, но он уже в возрасте, когда–нибудь ему потребуется замена, и я настоял. Из всех желающих Кит оказалась наиболее подходящей. Не лучшей с профессиональной точки зрения — Док постоянно жалуется на то, как медленно она все схватывает, — а самой заботливой с пациентами, и я подумал, что Доку нужен рядом кто–то более человечный. Доку мое решение было не по нраву, но он смирился.
— Спасибо, — говорит Кит. — Мы просто не знали, что делать.
— Что случилось? — спрашиваю я, следуя за ней по тропинке мимо гортензий и пруда к металлической стене за садом.
Док присел на землю, в кои–то веки не думая о том, что на брюках появятся пятна от земли и травы.
У стены на коленях стоит женщина. Она немного напоминает картинки, изображающие сол–земных людей во время молитвы: руки лежат на земле ладонями кверху, туловище наклонено вперед, лицо уперлось в металлическую стену.
— Не хочет вставать, — объясняет Док.
Кладу ладонь ей на спину. Она не вздрагивает — совсем не замечает меня. Перемещаю руку на плечо и мягко тяну. Наконец она сдвигается и подается назад, садясь на корточки.
Я ее знаю.
Я стараюсь помнить всех на корабле, но у меня не получается. Их слишком много, и, сколько я ни стараюсь, всех выучить не могу. Но эту женщину знаю.
Ее зовут Эвали, и она работает в Городе на продуктовом складе. Ребенком я жил у них в семье — не помню когда именно. В то время, кажется, она была нормальной, но потом, когда я навещал их перед переселением на уровень хранителей, ее уже точно дурманил фидус. Так или иначе, она всегда была ко мне добра. Однажды я обжегся, когда учился упаковывать в банки стручковую фасоль, и она мазала мне руку мазью и не смеялась над моими слезами, хоть я и был уже слишком большим, чтобы плакать из–за такой мелочи.
— Эви, — зову мягко. — Это я. Старший. Что случилось?
Она смотрит на меня, но взгляд у нее такой же мертвый, как если бы она по–прежнему была на наркотиках. Даже еще мертвее. Не отворачиваясь, Эви протягивает руку и скребет по стене перед собой.
— Не выбраться, — шепчет она.
Потом медленно поворачивает голову к стене. Как ребенок утыкается лицом в подушку, так Эви прислоняется головой к металлу. Ногти медленно ползут вниз по стене, едва слышно поскрипывая. Рука падает на землю и замирает ладонью вверх.
Док смотрит на