Звездный ковчег

видео, но я перехватываю его руку.
— Почему? — спрашиваю требовательно.
Старший кусает губу, на лице его написано беспокойство.
На экране Старший крадется дальше. Видео без звука, и он выглядит очень странно, замирая, словно услышал что–то. Помедлив секунду, поворачивается к дверце ледяного морга. Открывает ее и вытаскивает контейнер.
И тут я уже не смотрю на него. Я смотрю на себя.
Это я, вмороженная в лед. Недвижная. Я выгляжу мертвой. От ужаса губы кривятся. Это моя плоть, мое тело. Обнаженное. А это Старший, и он смотрит на меня голую.
— Старший! — верещу я и влепляю ему затрещину.
— Я не знал тебя тогда! — говорит он.
— А я не знала, что ты такой извращенец! — огрызаюсь в ответ.
— Прости! — уворачивается он.
Старший на экране вдруг вскидывает голову, снова притягивая наше внимание к видео. Но, постояв немного, настороженный, как встревоженная птица, он снова оборачивается ко мне. Поднимает руку — она слегка дрожит — и кладет ее на мой стеклянный ящик, прямо поверх того места, где должно быть сердце. И тут вдруг подскакивает на месте, испуганный каким–то звуком, и сматывается из кадра.
— И ты вот так сбежал? — спрашиваю. Мне это и так известно, он уже признался… но смотреть все равно тяжело. Видеть, как бездумно он оставил меня там, совсем беспомощную.
Старший выглядит несчастным. Он не смотрит на экран, только на меня, и лицо у него такое, будто ему хочется, чтоб я наорала на него, дала в нос и наконец простила.
Но я уже и не сержусь… по крайней мере, мне теперь больше грустно. А еще немного противно. Не знаю, как описать этот горький вкус желчи на языке, поэтому не говорю ничего, а просто снова смотрю на экран.
Несколько минут ничего не происходит. Тонкая струйка конденсата стекает с моего стеклянного гроба и с тихим плеском бьется о пол. Начинаю оттаивать.
И вдруг я понимаю, что не хочу это видеть. Не хочу смотреть, как просыпаюсь. Не могу снова пережить ощущение, будто тону в криорастворе, давясь трубками, торчащими из горла. Закрываю глаза и отворачиваюсь, хотя мой контейнер на экране оттает еще очень не скоро. Но тут Старший изумленно втягивает воздух, и мой взгляд снова прилипает к экрану.
Появляется новая тень — она шире и длиннее, но тоже медленно крадется к моему замороженному телу. Луч света выхватывает из темноты паутину шрамов, бегущую по шее за левое ухо.
Орион.
Первая его реакция — засунуть меня обратно в холодильник. Он запирает дверь и поворачивается, чтобы уйти.
Но вдруг медлит.
Долгое мгновение он смотрит куда–то за кадр, в том направлении, куда ушел Старший, и задумчиво постукивает пальцем по крышке криокамеры. А потом медленно, вдумчиво вынимает меня обратно. На секунду опускает взгляд.
И уходит.
Орион сказал, что ему пришло в голову отключать замороженных, когда он увидел, что Старший разморозил меня. Вот оно. В этот самый момент он понял, как легко убить тех, кто не может защищаться.
Картинка сменяется помехами.
— Вот зачем он сломал камеры на криоуровне, — говорит Старший.
Ну, как минимум, это одна из причин.
Он опускает вид–экран на мой стол и встает. Волосы падают ему на глаза, но я все равно вижу, что он смотрит на меня. Ждет реакции.
Вот только я не знаю, как реагировать. Не знаю, что думать обо всем этом. О том, как Старший смотрел на меня, о том, что Орион едва взглянул. Мозг отказывается функционировать.
— Эми?
Старший вскидывает голову; в глазах у него паника. Это не он говорил.
Мы одновременно бросаемся к экрану на столе. Помех больше нет.
Экран заполняет лицо Ориона — он так близко, должно быть, в паре дюймов от камеры.
Перед тем как картинка гаснет, тишину заполняет ясный голос:
— Эми? Ты готова? Готова узнать правду?

Экран темнеет. Последний вопрос Ориона повисает в воздухе, но во взгляде Эми только то, как я вынул ее из криокамеры.
— Эми? — нерешительно шепчу я.
Она проводит рукой по лицу. Глаза у нее красные.
— Эми?
— Неважно, — надтреснуто говорит она. — Что сделано, то сделано.
Ее слова выжигают меня изнутри. То, что сделано, сделано мной. И как бы я ни хотел, чтобы она видела меня так, как вижу ее я, чтобы хотела меня так, как хочу ее я, она никогда не сумеет забыть, как я вынул ее из камеры и сбежал. Неудивительно, что она не хочет перебраться ко мне на уровень хранителей.
Хочется врезать тому, кто заставил Эми это видеть. Кулаки сжимаются сами собой. Я, конечно, и теперь не зашибись какой герой, но разве обязательно было показывать ей, каким идиотом