Звездный ковчег

Дойдя до больничного лифта, я несколько секунд держу руку над кнопкой третьего этажа, но в конце концов нажимаю четвертый. Не хочу торчать в комнате. Если что–то случилось, мне надо бы спрятаться… и уж лучше я спрячусь у мамы с папой. К тому же криоуровень для меня — одно из самых спокойных мест на корабле. Хотя Старший всем о нем рассказал, когда отменил фидус, мало кому захотелось туда спуститься, да и доступа почти ни у кого нет. Торопливо прохожу по коридору четвертого этажа и прикладываю палец к сканеру. В тот самый момент, как открываются двери лифта, мой вай–ком вдруг пищит.
Хоть звук доносится от запястья, я отлично слышу вопль Старшего: «ДОВОЛЬНО!» Поднимаю коммуникатор к уху, и мое сердце одновременно с лифтом ухает вниз. Кто–то умер. Опять. Сначала девушка в кроличьем питомнике. А теперь кто–то из Города.
Я должна выяснить, что хотел рассказать Орион. Кто знает, что за выбор мне придется сделать, но трудно представить себе что–то страшнее, чем ярость, ужас и злоба, которые будут все расти и расти, пока люди не разорвут корабль в клочья, особенно когда узнают, что он даже не двигается.
Задумчиво кусаю губу. Орион знал, что так будет. Он начал планировать все с того самого момента, как вытащил меня из криокамеры. Какой бы тайной он ни владел, ему было ясно, что нам нужно будет ее знать. Так какого же черта было давать такие дурацкие подсказки? Иди домой? Что он хотел сказать? Неужели не ясно, что у меня больше нет дома?
Дверь лифта открывается, и я отправляюсь прямо к номерам сорок и сорок один — точно так же, как делаю каждое утро вот уже три месяца. Вытащив папу с мамой из камер, я сажусь на пол. Они, конечно, на мои вопросы не ответят, но, быть может, посмотрев внимательно в их замерзшие лица, я смогу внимательнее поразмыслить над загадкой Ориона… Но стоит мне только начать разбираться в путанице мыслей, раздается сигнал лифта.
Замираю.
Сюда кто–то спускается.
Первая мысль: Старший. Но нет. Он же еще в Городе.
Вторая мысль: родители. Вскочив на ноги, с колотящимся сердцем торопливо запихиваю их обратно. Щелчки криокамер сливаются с шорохом двери лифта.
Виктрия.
— Что ты тут делаешь? — накидываюсь я на нее. Зря, конечно — с какой стати мне так реагировать, — но я слишком напугалась.
Не потрудившись ответить, Виктрия бросает на меня тяжелый взгляд, а потом направляется через зал в сторону генетической лаборатории.
Когда она доходит до двери, я говорю:
— Там заперто.
Она не отвечает, просто прикладывает палец к сканеру, вбивает пароль и спокойно проходит в лабораторию.
— Эй! — вскрикиваю я, подскочив. — Как ты это сделала?
Почти бегом бросаюсь к двери. Виктрия стоит рядом с тем местом, где Старейшина с Доком держали ДНК/РНК‑репликаторы.
— Откуда ты знаешь пароль? — спрашиваю я. — И почему сканер тебя пустил? Эту дверь могут открыть только Старший, Док и кое–кто из корабельщиков.
— И ты, — говорит она, будто обвиняя. Это правда, но я пропускаю ее резкость мимо ушей, потому что жду ответа. — Старший открыл мне доступ больше месяца назад, — признается она наконец.
— Ста… Старший?
Виктрия все же перестает делать вид, что меня не существует.
— Знаешь, он ведь и до тебя как–то выживал тут. Космос побери, у него даже были друзья, была нормальная жизнь, и все это без тебя.
— Я… я знаю.
Лицо Виктрии бесстрастно, но я замечаю, как она стискивает зубы, чтобы не дать чувствам прорваться.
— Ты не могла бы уйти? — просит она. Но взгляд ее устремлен уже не на меня, а на криокамеру, в которой заморожен Орион, на его выпученные глаза, на скрюченные, впившиеся в стекло пальцы. Я закрываю дверь в лабораторию, позволяя ей остаться в одиночестве.
Старший сказал, что после смерти Кейли их компания распалась. Наверное, Виктрии как единственной девушке в группе пришлось тяжелее всех, если не считать Харли. Понятно, что она с ее любовью к книгам стала много времени проводить в Регистратеке. С Орионом.
Должно быть, она меня ненавидит. Сначала я отобрала у нее Старшего и Харли, самых близких людей, которые у нее остались. А потом и Ориона.
Мне почему–то никогда не приходило в голову, что кто–то мог его любить. Мои воспоминания о нем вертятся вокруг его последних минут. Хотя в первую нашу встречу он показался мне Добрым, даже ласковым, щедрым и дружелюбным, но все это затмил безумный взгляд, с которым он уговаривал Старшего убить моего отца и других замороженных. Но, конечно, Виктрия ничего такого не видела. Перекошенное лицо в криокамере — это лицо ее друга, Ориона–регистратора.
И теперь, когда Старший объявил комендантский час, когда ей страшно — нам всем страшно, — в такой день она ослушалась приказа идти в свою комнату и