Звездный ковчег

засасывает в трубу. Зажмуриваюсь. Не хочется смотреть, как уровень фермеров уменьшается и уносится вдаль. Только когда ветер стихает, а под ногами оказывается уровень хранителей, я открываю глаза.
Пытаюсь пригладить шарф на волосах, потом сдаюсь, срываю его и запихиваю в карман куртки. Все равно от Старшего прятать волосы не надо.
Уже собравшись позвать его, я вдруг осознаю одну вещь.
Впервые за три месяца я начала день не с визита на криоуровень, к родителям.
Я проснулась, чувствуя себя одинокой, расстроенной и опустошенной… и пришла сюда.
Прямо к Старшему.
Как Виктрия пришла к Ориону.
Орион во мне ошибся. Мне спокойно только рядом со Старшим. Только с ним я — дома.
На уровне хранителей стоит тишина. Какой дурой я буду себя чувствовать, если окажется, что Старшего тут нет. Но в какой–то момент, по дороге через Большой зал, до меня вдруг доносится тихое похрапывание. Дверь спальни Старшего открыта. Я заглядываю внутрь.
Во сне его лицо выглядит юным и совсем не таким жестким, как в разгар вчерашнего хаоса. В комнате чисто мальчишеский бардак: везде валяется одежда (даже несмотря на то, что у него есть устройство, которое стирает автоматически и моментально). Легонько пахнет мускусом — это не совсем запах Старшего, но ассоциируется с ним. Окажись я в любой точке Вселенной с завязанными глазами, я опознаю его комнату по одному этому запаху.
Перешагиваю через кучу одежды и сажусь на краешек кровати у него в ногах. Матрас прогибается, и Старший тут же открывает глаза.
— Эми, — говорит он сонно, с теплой улыбкой в голосе, протягивая гласные так, что мое имя кончается на долгое «ми–и–и». — Эми! — восклицает он сразу же следом, резко садясь на кровати. — Какого… как ты… почему ты тут?
Ухмыляюсь.
— Смотри, что я нашла. — Бросаю ему список из криокамеры. Старший сонно тянется за ним, и это движение наводит на мысли о кошках.
— Что это? — спрашивает он, пробегая листок глазами.
— Список всех военных на криоуровне. Я сверила с официальными записями. — Старший смотрит недоуменно, и я добавляю: — Это новая подсказка от Ориона мне… нам.
Старший смотрит в бумажку, задумчиво хмуря брови.
— Прошлая подсказка была «сложи».
— Ага. Я посчитала — в списке двадцать семь человек. Но ни цифрами 27, ни словами кодовые замки не открываются.
Не знаю, чего я ожидала от Старшего — что он вдруг вспомнит еще про какую–нибудь запертую дверь на борту или что волшебным образом посчитает фамилии и получит не двадцать семь, но он только мычит и подталкивает бумажку обратно ко мне. Потом встает с постели, и, когда простыня соскальзывает, я вижу, что штанов на нем нет. Только трусы–боксеры, сшитые из тонкого белого полотна и гораздо более короткие и узкие, чем те, что носили на Земле. Кажется, я беззастенчиво пялюсь. Поднимаясь сюда и садясь к нему на кровать, я как–то не думала о том, что на нем будет надето… но теперь…
Старший смеется, на губах его пляшет хитрая ухмылка.
— Ох, да заткнись уже и надень штаны! — говорю я и швыряю в него подушкой.
Мы идем обратно к гравтрубе в учебном центре — Старший уже одет, но щеки у меня по–прежнему пылают. Он нажимает на кнопку вай–кома, потом поворачивается и протягивает мне руку.
Э–э–э… это что значит?
— Я пойду после тебя, — отступаю я.
Старший вздергивает бровь, на губах его играет тень улыбки.
— Да ладно, давай со мной.
В принципе, мы так уже однажды делали. Но в тот раз я была накачана фидусом, к тому же… тогда у меня еще не было мыслей о том, что жизнь на этом корабле не была бы такой паршивой, если бы Старший почаще разгуливал без штанов.
Не оставляя времени на споры, Старший притягивает меня к себе и окутывает своим теплом. Держит мягко, делая скидку на то, что я все еще чувствую себя неловко от его прикосновений, но достаточно крепко, чтобы я чувствовала, что он ни за что не даст упасть. Мы шагаем к отверстию гравтрубы каким–то странным полупируэтом. Свободной Рукой Старший снова касается вай–кома.
— Готова? — шепчет он, и его шепот овевает мне лицо теплым ветерком.
Слов не находится, поэтому я просто киваю.
Гравтруба оживает, холодные ветры завихряются вокруг нас, развевая волосы и прижимая одежду к телу. Старший обнимает меня крепче, шагает вперед, и мы оказываемся в воздухе.
Секунду мы падаем в темноту между уровнями, и сердце колотится где–то у меня в горле — не только от сумасшедшей тяги гравтрубы, но и от того, что руки Старшего притягивают меня все ближе — ближе чем когда–либо. Мы не падаем, нас засасывает со скоростью большей, чем скорость свободного падения. Я съеживаюсь в объятиях Старшего, обхватив его за шею и зарывшись лицом ему в плечо, но его хватка все так же крепка.