Звездный ковчег

с фидусом.
— Какого же черта ты не сообщил мне раньше? — ору я.
Док съеживается.
— У тебя было много дел.
У меня вырывается рык — невнятный, нечеловеческий звук. Украденные пластыри многое объясняют — бегая из одного конца корабля в Другой, я то и дело замечал, как люди смотрят на меня украдкой и что–то шепчут, но решил, что они пересказывают друг другу манифест Барти.
Теперь ясно — они передают пластыри. Те, кто впал в депрессию — и многие другие, — отдают за них последнюю рубашку.
— Самое печальное, — говорит мне Док, пока я оглядываю его перевернутый вверх дном кабинет, — что это, должно быть, случилось вчера. Я не был тут с прошлого утра. Убийца Стиви, видимо, прикарманил пластыри после моего ухода.
Губы у Дока кривятся от отвращения. Даже не знаю, что его больше возмущает: то, что кто–то украл медпластыри, или то, что в кабинете теперь беспорядок.
— Я сознательно сделал пластыри с высокой концентрацией фидуса, — говорит он, — так что одного достаточно, чтобы быстро успокоить человека. Но проблема в том, что с такой высокой концентрацией…
— Трех хватит, чтобы его убить.
— Да. Они очень сильнодействующие… два пластыря… все замедляют. Работу органов. Слишком большая нагрузка для тела. Три — это смерть. Мне стоило уменьшить дозу, но я ведь думал…
— Думал, что сам будешь их прописывать.
— Я или Кит. Те, кто понимает опасность наркотика и может контролировать процесс. — Его голос звучит виновато и расстроенно. Но я виноват не меньше. Это ведь я одобрил использование пластырей.
Какое–то время мы оба молча смотрим на его разгромленный кабинет. Обычно в нем все так аккуратно и упорядоченно. Сейчас тут полный хаос. Стол валяется у стены. Дверцы шкафа разбиты, вокруг разбросаны пестрые пластыри — всех цветов кроме бледно–зеленого.
В кабинет влетает Кит.
— Там поступают сообщения, — выдыхает она.
— О чем? — огрызается Док.
— Кто–то умер. Еще кто–то. От пластырей.
Мы тут же возвращаемся к лихорадочной активности. Док ведет по уровню фермеров электрическую тележку, я сижу позади. Уровень проносится перед глазами, но единственная моя мысль — о том, что за время моего правления ситуация все ухудшается и ухудшается.
— Ты должен что–то сделать, — обращается ко мне Док, перекрикивая рев тележки. — Чтобы фермеры увидели в тебе настоящего лидера. Поверни проблему так, чтобы продемонстрировать свою власть!
Ага. Обязательно.
Добравшись до Города, Док останавливает тележку у квартала ткачей.
— Почему мы тут встали? — спрашиваю я. Сердце сжимает тяжелым предчувствием.
Док не успевает ответить; кто–то сдергивает меня с тележки и толкает на землю. Я спотыкаюсь, едва удержавшись на ногах.
— Долбаный псих! — вопит Барти.
Я в изумлении отступаю на шаг.
— Что ты…?
Барти обеими руками сильно толкает меня в грудь. Отшатываюсь назад и ногами натыкаюсь на тележку. Он бросает мне в лицо горсть бледно–зеленых медпластырей.
— Это ты сделал? — кричит Барти, нависая надо мной.
— Я не знаю, о чем ты.
— Ваши «особые» медпластыри накачаны фидусом, тупица. — От его рева мне на лицо летят капли слюны.
— Я… я знаю, — говорю я, оглядываясь через плечо на то место, где рассыпались по земле пластыри.
— Знаешь? И даже отрицать не пытаешься? Ты знаешь? Как ты мог опять посадить корабль на фидус? Ты… ты клялся, что больше не станешь его использовать! Больной полоумный придурок!
— Где ты их достал? — кричу в ответ. Мне не нравится, как он суется мне в лицо, но он все не отстраняется, не дает мне спокойно вздохнуть. Пытаюсь выпрямиться, но он не отступает.
— Как ты мог? — скалится Барти. — Разгуливаешь тут и треплешь про то, какой ты молодец, отменил фидус, а потом просто лепишь на всех долбаные пластыри, и готово! Стоит кому–то встать у тебя на пути, перейти тебе дорогу — и ты просто лепишь на него пластырь!
Барти резко отворачивается, но только я делаю шаг к Доку, который потрясенно стоит на обочине, как он возвращается и толкает меня с такой силой, что я снова врезаюсь в тележку.
— Знаешь, ты еще хуже Старейшины! По крайней мере, он ко всем относился одинаково. А ты наказываешь, кого пожелаешь.
Потрясая кулаком, он поворачивается, чтобы уйти.
— А ну–ка погоди! — кричу. Барти останавливается, но не поворачивается. Он держится болезненно прямо, руки снова сжимаются в кулаки. — Я ничего плохого не делал!
— Ничего не делал? — огрызается Барти, не глядя на меня. — Скажи это Лил.
И он шагает прочь. Люди вокруг молча смотрят на нас, но, как только Барти заворачивает за угол, начинают шептаться.
— Лил? — спрашиваю я Дока, собирая пластыри с земли и распихивая по карманам. Может,