Скелет в шкафу

увидеть приближение врага, что было жизненно необходимо в те дни, когда мужчины носили мечи, а драки в трактирах случались сплошь и рядом.
— Добрый день, мистер Терек, — ответил Монк, после чего выразил восхищение кружкой, на которой, кстати, было выгравировано имя Септимуса.
— Я ничего не могу добавить к тому, что уже сказал, — сразу предупредил его Септимус с легкой грустной улыбкой. — Если бы я знал, кто убил Тави, или хотя бы догадывался о мотиве, я бы пришел к вам сам, не дожидаясь, пока вы меня здесь найдете.
Монк отхлебнул свой сидр.
— Я пришел сюда потому, что, полагаю, здесь нас никто не будет перебивать, как на Куин-Энн-стрит.
Бледно-голубые глаза Септимуса на секунду весело вспыхнули.
— Вы имеете в виду Бэзила с его вечным брюзжанием? Ну, о том, что я должен вести себя как джентльмен, коим я давно уже не являюсь, поскольку не могу позволить себе такую роскошь, что и вовсе пропал бы, если бы не его благодеяния…
Монк решил не обижать его своей уклончивостью.
— Да, приблизительно так, — согласился он.
Неподалеку от них белокурый юноша, чем-то напоминающий Ивэна, пошатнулся в притворном отчаянии, схватился за сердце и разразился прочувствованной речью, обращаясь к своим друзьям за соседним столиком. Прошла минута, другая, а Монк так и не решил, кто же все-таки перед ним: начинающий актер или будущий адвокат, защищающий воображаемого клиента. С ехидством он вспомнил Рэтбоуна, представив его зеленым юнцом в подобном трактире.
— Я не вижу здесь военных, — заметил он, взглянув на Септимуса.
Терек улыбнулся в кружку.
— Кто-то уже рассказал вам мою историю?
— Мистер Киприан, — ответил Монк. — Причем с большим сочувствием.
— Похоже на него. — Септимус скорчил гримасу. — Теперь спросите о том же самом Майлза, и вы услышите совсем другую историю — куда короче, грязнее и без малейшей симпатии к женщинам. А уж если спросить душеньку Фенеллу… — Он сделал большой глоток из кружки. — Она бы наплела вам столько драматических подробностей, что вы бы даже и не поняли: трагедия это или гротеск. Словом, от подлинных чувств и от подлинной боли она бы и следа не оставила. История бы вышла — хоть разыгрывай ее при свете рампы.
— И тем не менее, я смотрю, вам нравится ходить в этот трактир, где собираются актеры всех мастей, — заметил Монк.
Септимус оглядел столы и задержался на мужчине лет тридцати пяти, тощем и странно одетом, с живым лицом, которое выражало скуку и безнадежность.
— Да, мне здесь нравится, — мягко сказал мистер Терек. — Я люблю этих людей. У них хватает воображения подняться над нашей унылой действительностью, забыть поражения, нанесенные им жизнью, ради того, чтобы одержать победу в мире грез. — Черты его лица смягчились, кажется, даже морщины слегка разгладились. — Они способны изобразить любое чувство и сами поверить в свою искренность на час или два. Это требует храбрости, мистер Монк, это требует редкой внутренней силы. Такие люди, как Бэзил, а из них состоит весь мир, находят их нелепыми, но меня они трогают.
За дальним столом грянул взрыв хохота, отвлекший на минуту Септимуса. Затем он снова повернулся к Монку.
— Если мы вопреки самым жестким нападкам повседневности сумеем отринуть ее и поверить в то, во что хотим верить, мы становимся — пусть хотя бы на время — хозяевами собственной судьбы, творим свой собственный мир. Так лучше это делать с помощью искусства, чем с помощью вина или трубки с опиумом.
Кто-то вскочил на стул и начал речь, сопровождаемую одобрительным свистом и аплодисментами.
— Кроме того, мне нравится их юмор, — продолжал Септимус. — Они умеют смеяться и над собой, и над другими. Они вообще любят смеяться и не видят в этом ни греха, ни угрозы своему достоинству. Они любят спорить. Если кто-то сомневается в их правоте, для них в этом нет никакого смертельного оскорбления; напротив, они любят, когда им перечат. — Септимус грустно улыбнулся. — Если в споре им подкидывают новую идею, они возятся с ней самозабвенно, как дети с игрушками. Возможно, что все это — суета и тщеславие, мистер Монк. Действительно, они иногда напоминают мне павлинов, распускающих друг перед другом хвосты. — Он рассеянно взглянул на Монка. — Они заносчивы, самовлюбленны, задиристы, а часто невыносимо банальны.
Монк ощутил секундное, но жгучее чувство вины. Как будто стрела чиркнула по щеке и ушла мимо.
— Забавные они люди, — мягко сказал Септимус. — Но они не осуждают меня; случая еще не было, чтобы кто-нибудь из них начал мне втолковывать, что я веду себя не так, как того требует общество. Нет, мистер Монк, мне здесь хорошо. Я здесь отдыхаю душой.
— Вы все прекрасно объяснили, сэр. —