Никогда тень скандала не падала на аристократическое семейство Мюидоров. И почти каждый день жители Лондона с завистью наблюдали, как к семейному особняку на улице Королевы Анны съезжались роскошные кареты со знатью. Но — ужас! Прелестная, недавно овдовевшая дочь сэра Бэзила найдена зарезанной в собственной спальне… Непостижимая трагедия, повергшая семью в глубокий траур.
Авторы: Перри Энн
голубые глаза моргнули. — Прошу прощения. Добрый день, мисс Лэттерли. — Он потихоньку отодвигался подальше от двери и вид имел весьма смущенный.
Мимо них пробежала служанка Энни, бросила понимающий взгляд на Септимуса и улыбнулась Эстер. Она была стройная и высокая — как Дина. Со временем из нее вышла бы хорошая горничная, но для своих пятнадцати лет Энни отличалась слишком уж упрямым характером. Эстер не раз видела, как она хихикала и перешептывалась с Мэгги в зале на первом этаже, где слуги пили чай. Заставала она их и за чтением дешевых книжиц, когда обе девчушки, выпучив глаза, с жадностью поглощали описания немыслимых приключений и жутких опасностей. Ох и разыгрывалось у них воображение! Некоторые версии молоденьких служанок относительно недавнего убийства были весьма красочны, но вряд ли заслуживали доверия.
— Прелестное дитя, — рассеянно заметил Септимус. — Ее мать — кондитерша на Портмен-сквер, но сама она вряд ли пойдет по стопам родителей. Мечтательница. — Голос его потеплел. — Любит слушать истории про войну. — Он пожал плечами, чуть не выронив украденную бутылку, покраснел и перехватил спрятанное поудобнее.
Эстер улыбнулась.
— Я знаю. Она и меня забросала вопросами. Думаю, из нее и Мэгги вышли бы отличные сестры милосердия. Как раз такие девушки нам и нужны — быстрые, сообразительные, решительные.
На лице Септимуса явственно проступило недоумение. Похоже, он привык к медицинскому обслуживанию, распространенному в армии до появления Флоренс Найтингейл, а значит, не знаком с ее идеями.
— Мэгги тоже славная девчушка, — озадаченно хмурясь, подтвердил он. — Весьма здравомыслящая. Ее мать — прачка, но служит не в Лондоне. По-моему, она из Уэльса — судя по темпераменту. Очень бойкая девочка, хотя, если надо, то может проявить изрядное упорство и терпение. Когда захворал кот садовника, она над ним всю ночь просидела, так что, наверное, вы правы: из нее вышла бы хорошая сестра. Просто было бы жаль, что приличные девушки — и вдруг занялись бы таким ремеслом. — Он постарался потихоньку передвинуть бутылку повыше, но понял, что сделать это незаметно ему не удастся.
Септимус вовсе не хотел оскорбить Эстер последним замечанием; в своих суждениях он исходил из репутации, которой пользовалась упомянутая профессия, совсем упустив из виду, что беседует с ее представительницей.
Эстер было жалко смотреть, как он смущается, но разговор хотелось продолжить. Она все же отвела глаза от выпячивающейся под жилетом бутылки.
— Благодарю вас. Возможно, я когда-нибудь предложу им заняться уходом за больными. Но надеюсь, вы не упомянете о моем намерении в разговоре с экономкой?
Его лицо сморщилось полунасмешливо-полусерьезно.
— Поверьте, мисс Лэттерли, мне это и в голову не приходило. Я слишком старый солдат, чтобы бросаться в бессмысленную атаку.
— Верно, — кивнула она. — А мне слишком часто приходилось прибирать после таких вот бессмысленных атак.
Лицо его стало вдруг серьезным, голубые глаза прояснились, казалось, даже морщины слегка разгладились. Оба ощутили внезапное и полное взаимопонимание. И Септимус, и Эстер повидали в свое время и битвы, и раны, и искалеченные жизни. Оба знали, к чему приводит бездарность и бравада. Оба чувствовали себя чужими в этом доме с его раз и навсегда спланированной жизнью и строгими правилами, с горничными, встающими в пять утра, чтобы развести огонь, рассыпать по коврам и смести влажные чайные листья, проветрить комнаты, вынести мусор и без устали чистить, полировать, вытирать, приводить в порядок постели, стирать, гладить дюжины ярдов белья, юбок, кружев и тесьмы, шить, приносить и уносить — и так до девяти, десяти, а то и одиннадцати часов вечера.
— Действительно, расскажите им об этом, — произнес он наконец и, уже не скрываясь, передвинул бутылку поудобнее. Затем повернулся и двинулся вверх по лестнице походкой, в которой вдруг разом появились и уверенность, и достоинство.
Вернувшись в спальню леди Беатрис, Эстер поставила поднос и собиралась уже удалиться, но тут вошла Араминта.
— Добрый день, мама, — бодро сказала она. — Как ты себя чувствуешь?
Подобно своему отцу, она как бы и не заметила присутствия сиделки. Поцеловав мать в щеку, Араминта присела на один из стульев у туалетного столика. Юбки ее взбились огромным холмом темно-серого муслина. Одни лишь эти мрачные тона напоминали о том, что Араминта — в трауре. Волосы ее, как всегда, пылали, слегка асимметричное лицо поражало своей утонченностью.
— Спасибо, по-прежнему, — равнодушно ответила леди Беатрис.
Она слегка повернулась и взглянула на Араминту, поджав губы. Эстер не знала, стоит ли ей теперь
