Никогда тень скандала не падала на аристократическое семейство Мюидоров. И почти каждый день жители Лондона с завистью наблюдали, как к семейному особняку на улице Королевы Анны съезжались роскошные кареты со знатью. Но — ужас! Прелестная, недавно овдовевшая дочь сэра Бэзила найдена зарезанной в собственной спальне… Непостижимая трагедия, повергшая семью в глубокий траур.
Авторы: Перри Энн
из которых представляла интерес лишь беседа с Персивалем, Монк направился в полицейский участок, чтобы доложить обо всем Ранкорну. Собственно, похвалиться было нечем, но Ранкорн настаивал на ежедневных отчетах.
Стоял славный денек поздней осени, и Монк, прикидывая, что ему сказать начальству, уже подходил к участку, когда навстречу ему попалась похоронная процессия, медленно движущаяся вверх по Тоттнем-Корт-роуд в направлении к Юстон-роуд. Катафалк влекла четверка вороных с черными плюмажами; сквозь стекло Монк видел усыпанный цветами гроб. За такие букеты явно выложили не один фунт. Можно себе представить, сколько трудов стоило вырастить их в оранжереях.
Следом за катафалком катили еще три экипажа, забитые людьми в трауре, и Монку вдруг почудилось что-то неуловимо знакомое. Он уже понимал, почему так тесно в экипажах и почему на дверях кареты нет герба. Хоронили бедного человека; экипажи были наемными, но на затраты бедняки не скупились. Лошади должны быть только черными, и ни в коем случае не гнедыми и не серыми в яблоках. Цветы на гроб должен возложить каждый, пусть даже потом ему будет нечего есть и нечем растопить камин. Смерть предъявляет свои требования, и их надо выполнять. Нищету следует скрывать любой ценой, и похороны должны пройти как положено.
Сняв шляпу, Монк стоял на мостовой, пока процессия двигалась мимо. В горле застрял комок, но дело было не только в незнакомом ему мертвеце и даже не в скорбящих родственниках. Он оплакивал всех, кто так отчаянно стремился поддержать свою добрую репутацию. Что бы там о себе Монк ни думал, он тоже принадлежал к этим людям, а не к обитателям Куин-Энн-стрит. Да, он прекрасно одет, сыт, не привязан к определенному месту и не имеет семьи, но все же корни его — на улочках, где все знают друг друга, вместе празднуют свадьбы и скорбят на похоронах, делятся надеждами и разочарованиями. Там ты все время на виду, зато застрахован от одиночества.
Кто был тот человек, чье лицо возникло внезапно в памяти Монка, когда он поджидал Киприана возле клуба на Пиккадилли? Почему он подражал этому человеку во всем, перенимая не только образ мышления, но и манеру одеваться и говорить?
Он взглянул еще раз на процессию. Мимо двигался последний экипаж — так медленно, что Монк смог разглядеть в окошке женское лицо: широкий нос, большой рот, низкие брови — и снова что-то неуловимо знакомое кольнуло в сердце; какое-то другое заплаканное женское лицо всплыло в памяти и тут же исчезло. Осталось лишь чувство вины, но Монк не знал, с каких пор, в чем и перед кем он был виноват.
Араминта встретила Монка неприветливо. Дело происходило в будуаре — особой комнате, где обычно отдыхали женщины. Он был обставлен роскошной мебелью в стиле Людовика XVI, изукрашенной завитками резьбы, позолотой и бархатом. Парчовые портьеры на окнах, розовые обои с золотым тиснением. Все в этой комнате дышало женственностью, за исключением самой Араминты. И причина была не во внешности стройной рыжеволосой миссис Келлард, а в том, как решительно, почти агрессивно держалась она с инспектором полиции. Не чувствовалось в ней ни мечтательности, ни мягкости, столь естественной в этой розовой комнате.
— Я сожалею, что вынуждена сказать вам об этом, инспектор. — Араминта смотрела Монку прямо в глаза. — Репутация сестры весьма дорога мне, но после того, что случилось, я думаю, нам сможет помочь одна лишь правда. Какой бы отталкивающей она ни была, нам все равно придется смириться с ней.
Монк открыл было рот, собираясь произнести что-нибудь ободряющее или успокаивающее, но понял вдруг, что Араминта не нуждается в утешении. Лицо ее не дрогнуло, она продолжала ровным голосом:
— Моя сестра Октавия была очаровательной и очень страстной особой. — Араминта подбирала слова весьма тщательно; речь, скорее всего, была обдумана заранее. — Подобно большинству людей, для которых дорога похвала окружающих, она любила комплименты и всеобщее обожание. Когда капитан Хэслетт, ее муж, погиб в Крыму, она, конечно, сильно горевала. Но прошло уже два года, а это достаточно долгий срок для такой женщины, как Октавия, чтобы затосковать от одиночества.
На этот раз Монк даже не пытался перебить ее — он просто ждал продолжения, внимательно глядя на Араминту. Единственным признаком ее волнения была странная неподвижность, словно что-то внутри запрещало ей шевелиться.
— То, что я намерена сообщить вам, мистер Монк, причиняет боль не только мне, но и всей моей семье. Время от времени Октавия принимала знаки внимания от одного из лакеев и отношения их явно переходили границы приличий.
— О ком из лакеев идет речь, мэм?
