Скелет в шкафу

Монку не хотелось первым произнести имя Персиваля.
Вспышка раздражения заставила Араминту поджать на секунду губы.
— Естественно, о Персивале. Не прикидывайтесь простаком, мистер Монк. Разве, глядя на Гарольда, можно представить, что он способен забыть о своем положении? Кроме того, вы уже достаточно долго находились в доме, чтобы заметить симпатии Гарольда к одной из горничных. Да он, кроме нее, ни на кого и глядеть не хочет! — Араминта чуть вздернула плечами, словно раздосадованная собственными словами. — Непонятно, что он в ней нашел, но, может быть, для него лучше пребывать в царстве грез, чем возвращаться в реальность. — Она впервые отвела глаза. — Полагаю, горничная эта настолько скучна, что рано или поздно кому угодно надоест любоваться ее приятной мордашкой.
Будь Араминта некрасива. Монк осмелился бы предположить, что она просто завидует хорошенькой горничной, но она и сама имела яркую внешность.
— Грезы всегда кончаются пробуждением, — кивнул он. — Будем надеяться, что Гарольд сам избавится от своей навязчивой идеи, прежде чем столкнется с реальностью.
— Это совершенно неважно, — сказала Араминта, снова поворачиваясь к Монку и возвращаясь к главной теме их разговора. — Я пришла сообщить вам об отношениях моей сестры и Персиваля, а вовсе не об ухаживании Гарольда за горничной. Раз уж мы вынуждены признать, что убийца Октавии находится где-то в доме, думаю, информация о ее вольных отношениях с лакеем придется вам весьма кстати.
— Очень кстати, — тихо согласился Монк. — А почему вы не упоминали об этом раньше, миссис Келлард?
— Я надеялась, что в этом не возникнет необходимости, — не раздумывая ответила она. — Согласитесь, что сообщать такие вещи кому бы то ни было, а тем более полиции, весьма неприятно.
Трудно было сказать, что именно кажется ей более неприятным: само признание или же то, что приходится говорить об этом с полицией, — но, судя по еле заметной усмешке, скользнувшей по губам Араминты. Монк бы скорее предположил последнее.
— Что ж, лучше поздно, чем никогда. Благодарю вас.
Он произнес это с иронией, хотя на самом деле был просто взбешен. Впрочем, его чувства Араминту не интересовали.
— Я проверю эту версию, — заключил он.
— Естественно. — Она приподняла свои прекрасные золотистые брови. — Я ведь решилась на столь неприятное признание отнюдь не для того, чтобы развлечь вас.
Монк заставил себя воздержаться от замечания и, попрощавшись, покинул будуар.
Поскольку общая картина обрисовалась уже довольно ясно, оставалось только вызвать Персиваля. Слуги по тем или иным причинам не любили Персиваля и потому не могли быть беспристрастны. Его заносчивость, грубость и бесцеремонное поведение с женщинами дали свои всходы: основанные на страхе и злобе свидетельства были по большей части ненадежны и расплывчаты.
Когда Персиваль явился, стало заметно, насколько изменилось его состояние: страх остался, но отошел на второй план. Его место занял прежний апломб. По характерному наклону головы и наглому взгляду Монк мгновенно понял, что вырвать у лакея признание ему не удастся.
— Сэр?
Персиваль был морально готов к любым ловушкам и подвохам.
— Вероятно, из осторожности вы не говорили об этом прямо, — без предисловий начал Монк, — но миссис Хэслетт была для вас больше чем хозяйка, не так ли? — Он недобро улыбнулся. — Из-за вашей скромности мне пришлось узнавать об этом из других источников.
Рот Персиваля насмешливо скривился, однако самообладания лакей не утратил.
— Да, сэр. Миссис Хэслетт… весьма меня ценила.
Самодовольство лакея, его непомерное тщеславие внезапно привели Монка в ярость. Вспомнилось тело Октавии Хэслетт и ее испачканная кровью ночная рубашка. Октавия показалась тогда Монку такой уязвимой, такой беспомощной… Странно. В те мгновения она была единственной участницей трагедии, которой не грозили уже ни боль, ни унижение. Монк чувствовал, что в нем растет ненависть к этому грязному человечишке — за его пренебрежение к судьбе Октавии, его самовлюбленность, образ мыслей.
— Положение весьма для вас лестное, — язвительно заметил он. — Хотя и несколько затруднительное.
— Нет, сэр, — быстро возразил Персиваль, но не без привычного гонора. — Она была очень благоразумна.
— Ну естественно. — Монк почти не скрывал своего отвращения. — Она ведь как-никак была леди, хотя подчас и забывала об этом.
Персиваль раздраженно поджал губы. Он ясно слышал презрение в голосе Монка. Ему было неприятно сознавать, что увлечься лакеем — недостойно для леди.
— Я и не жду, что вы сможете меня понять.
Он насмешливо оглядел инспектора