Таящийся ужас

заклинания, на которые откликнулись страшные силы; после того, как при неизвестных обстоятельствах измученный и полный страха, юноша написал свое — отчаянное письмо. Истинное безумие Варда, полагал доктор, началось после эпидемии вампиризма и серии необъяснимых происшествий, о которых мною говорили в Потуксете, когда из памяти пациента стали выпадать сведения, связанные с современностью, когда он лишился голоса, и организм его претерпел на первый взгляд незначительные изменения, позже замеченные многими.
Виллетт со свойственной ему проницательностью указывал, что именно с этого времени Бард несомненно приобрел некоторые свойства, которые могут привидеться лишь в кошмаре; он признает с невольной дрожью, что существуют достаточно солидные свидетельства, подтверждающие слова юноши о находке, которой суждено было сыграть роковую роль в его жизни. Прежде всего, два мастера, надежные и наблюдательные люди, видели, как были найдены старые бумаги, принадлежавшие Джозефу Карвену. Во-вторых, Вард, тогда еще совсем юный, однажды показал доктору эти бумаги, в том числе страничку из дневника Карвена, и подлинность этих бумаг не вызывала никакого сомнения. Сохранилось отверстие в стене, где Вард, по его словам, нашел их, и доктор Виллетт навсегда запомнил тот миг, когда бросил на них прощальный взгляд, окруженный вещами, реальность которых трудно осознать и невозможно доказать. К этому следует добавить странные и полные скрытого смысла совпадения в письмах Орна и Хатчинсона, почерк Карвена, сведения о некоем докторе Алленс, добытые детективами, а также ужасное послание, написанное средневековым угловатым почерком, которое доктор Виллетт нашел у себя в кармане, когда пришел в сознание, очнувшись от забытья после одного смертельно опасного приключения.
Но самым убедительным является результат, достигнутый доктором, применившим формулу, которая стала ему известна во время его последних изысканий; результат, который неопровержимо доказал подлинность бумаг и их чудовищное значение, хотя сами бумаги стали навеки недоступны людям.
Свои юные годы Чарльз провел в атмосфере старины, которую так нежно любил. Осенью 1913 года он поступил на первый курс школы Мозеса Брауна, находившейся неподалеку от его дома, проявляя примерное прилежание в военной подготовке, особенно популярной в то время. Старинное главное здание школы, возведенное в 1819 году, всегда привлекало юного историка; ему нравился живописный и обширный парк, окружавший школу. Мало бывая в обществе, большую часть своего времени он проводил дома, часто совершал долгие прогулки, прилежно учился и не пропускал военных тренировок. Он не оставлял своих исторических и генеалогических изысканий в городском архиве, мэрии и ратуше, публичной библиотеке, Атенеуме, Историческом обществе, в Библиотеке Джона Картера Брауна и Джона Хея в Университете Брауна, и в недавно открытой библиотеке на Бенсфит-Стрит. Он был высоким, худощавым и светловолосым юношей, с серьезными глазами, немного сутулился, одевался с легкой небрежностью и производил впечатление не очень привлекательного, неловкого, но вполне безобидного молодого человека.
Его прогулки всегда представляли собой нечто вроде путешествия в прошлое, и ему удавалось из множества реликвий, оставшихся от былого блеска, воссоздавать картину ушедших веков. Варды жили в большом особняке в георгианском стиле, стоявшем на довольно крутом холме, к востоку от реки. Из задних окон своего флигеля Вард мог с головокружительной высоты любоваться тесно сбитыми шпилями, куполами, остроконечными кровлями и верхними этажами высоких зданий Нижнего города, раскинувшегося на фоне пурпурных холмов и полей. В этом доме он родился, и няня впервые выкатила его в колясочке из красивого классического портика кирпичного фасада с двойным рядом колонн.
Она везла его мимо маленькой белой фермы, построенной два века тому назад, которую город давно уж поглотил, к солидным зданиям колледжей, выстроившихся вдоль респектабельной богатой улицы, где квадратные кирпичные особняки и не столь большие деревянные дома с узкими портиками, обрамленными, колоннами а дорическом стиле, дремали, отгородившись от мира щедро отмеренными пространствами садов и цветников.
Его катали в колясочке и вдоль сонной Конгдон-Стрит, что располагалась пониже на крутом склоне холма, на восточной стороне которой стояли дома на высоких столбах. Здесь были старинные маленькие деревянные дома-ведь растущий город карабкался вверх по холму — и во время этих прогулок маленький Вард, казалось, постиг колорит старого поселения времен колонизации. Няня обычно любила посидеть на скамейке Проспект Террас и поболтать