Таящийся ужас

удовольствия, чем от изысканного обеда. Миссис Петерсон довелось побывать в разных странах, она многое повидала и очень живо описывала свои впечатления от путешествий. Казалось, эту женщину интересовало абсолютно все.
«Великолепный образец культурной женщины, — подумал Оверфилд, — она знает обо всем понемножку и умеет выбрать подходящее время для своих рассказов».
К этим достоинствам доктор мог бы добавить еще одно: миссис Петерсон была очень красива. Доктор почти почувствовал исходящие от нее волны неотразимого обаяния и удивился, как могла такая женщина выйти замуж за иссохшее ископаемое вроде Петерсона. Судя по всему, неплохой человек, но совершенно ей не пара.
Миссис Петерсон была миниатюрной и хрупкой, но вся лучилась здоровьем и живостью. Если здесь кто-то болен, то, конечно, не она. Доктор внимательно разглядывал ее супруга. Может быть, это и есть его пациент? Мрачный, подозрительный, молчаливый… запертые двери и зарешеченные окна… возможно, перед ним случай паранойи, а оживленность миссис Петерсон и стремление всячески поддержать разговор — просто защитная реакция?
Она выглядит веселой, но, может быть, это всего лишь маска? Временами ее лицо словно заволакивает облако, но оно тотчас же рассеивается, когда она улыбается или звонко хохочет. Да, вряд ли она по-настоящему счастлива. Какое уж тут счастье с таким мужем!
Им прислуживал молчаливый, мрачный слуга. Казалось, он предупреждал каждое желание миссис Петерсон. Его манеры были безупречны, но доктор почему-то невзлюбил слугу с первого взгляда. Оверфилд пытался разобраться в причинах этой антипатии, но безуспешно. Позже, однако, все прояснилось. Он целиком ушел в свои мысли, стараясь угадать, зачем его пригласили провести неделю в этом доме. Вдруг доктор обратил внимание на незанятый стул. На столе стояло четыре прибора, обедавших было только трое. И в тот момент, когда он подумал об этом, дверь открылась, и в столовую вошел подросток, в сопровождении коренастого мужчины в черном костюме.
— Доктор Оверфилд, это мой сын Александр. Поздоровайся с джентльменом, Александр.
Мальчик и человек в черном костюме, следовавший за ним по пятам, обошли стол, мальчик подал руку доктору и уселся на свободный стул. Подали мороженое. Человек в черном, стоя за стулом подростка, внимательно наблюдал за каждым его движением. Разговоры замерли. Десерт был съеден в полном молчании. Наконец Петерсон произнес:
— Отведите Александра в его комнату, Йорри.
— Слушаюсь, мистер Петерсон.
За столом остались трое, но разговор не возобновлялся. Мужчины молча курили. Миссис Петерсон извинилась:
— Я придумываю фасон для нового платья и стою перед очень трудной проблемой. Никак не могу решить, на чем остановиться: на кнопках или пуговицах. Если возьму пуговицы, они должны быть очень оригинальными, чтобы не испортить общего впечатления. Поэтому прошу вас, джентльмены, извинить меня. Надеюсь, вы проведете у нас приятную неделю, доктор Оверфилд.
— Я уверен в этом, миссис Петерсон, — ответил доктор, вставая, когда она выходила из-за стола. Ее седоволосый супруг не встал. Он невидящими глазами уставился на стену перед собой, не замечая висевшей на ней картины. Наконец, сунув в пепельницу свою сигарету, он поднялся на ноги.
— Идемте в библиотеку. Мне надо с вами поговорить.
Усевшись в кресло перед камином, он старался проявить максимум внимания к доктору.
— Если хотите, можете снять пиджак и галстук, а ноги положите вот на этот стул. Теперь мы будем с вами одни; к чему церемониться?
— Мне показалось, вас что-то угнетает, мистер Петерсон? — начал доктор. Традиционная преамбула к душевному взаимопониманию, которым, как надеялся Оверфилд, завершится их беседа. Этими словами, по правде говоря, он всегда начинал свое исследование состояния пациента. Они внушали больному доверие к доктору, ощущение, что врач понимает и сочувствует ему. Многие приходят к врачу просто потому, что их что-то угнетает, что они несчастливы.
— Да, верно, — произнес Петерсон. — Кое-что я вам расскажу, но мне хочется, чтобы вы сами поняли остальное. Это началось в то время, когда я только начинал свой бизнес. Родители назвали меня Филиппом. Филипп Петерсон. В школе я изучал историю Филиппа Македонского и восхищался многими эпизодами в его биографии. Понимаете, он по натуре был первопроходцем. Завоевал кучу стран, создал империю, реорганизовал армию. Если употребить выражение из современного сленга, это был «мужик что надо». Конечно, и у него были свои слабости, вроде вина и женщин, но в целом он был стоящим парнем.
Конечно, одно дело быть царем Македонии, а другое — стать президентом кожевенной