Таящийся ужас

еще есть ключи от этих спален?
— Только у миссис Петерсон. Думаю, у нее есть все ключи. Но она спит у себя в комнате, ее дверь на замке. По крайней мере, вечером она была заперта.
— Думаю, мальчика надо поискать в их комнатах. Должен же он быть где-нибудь. Наверное, у мистера или у миссис Петерсон.
— Если он у матери, тогда все в порядке. У них полное взаимопонимание. Она с ним делает все, что хочет.
Они бросились вверх по лестнице. Дверь в комнату миссис Петерсон была открыта, внутри никого, постель нетронута. Они никак не ожидали этого. Дверь в соседнюю комнату — спальню Петерсона — была прикрыта, но не заперта. Толкнув ее, Йорри щелкнул выключателем.
Но, прежде чем зажегся свет, из темной комнаты донесся странный, низкий, рычащий звук. Потом вспыхнули огни люстры, на полу они увидели все семейство Петерсонов. Глава дома находился посередине. Рубашка его была изорвана в клочья, он лежал тихо и неподвижно. Справа, терзая зубами руку отца, скорчился Александр, ладони и щеки которого были густо измазаны кровью. С другой стороны к Петерсону припала его жена. Она жадно пила кровь из раздутой вены у него на шее. Зубы и платье ее были покрыты кровавыми пятнами, и, когда она подняла голову, ее лицо было маской свирепого, но сытого и довольного демона. Казалось, она раздражена светом и тем, что ей помешали, но была слишком занята насыщением, чтобы понять, что происходит. Женщина продолжала пить кровь, но мальчик сердито зарычал. Оверфилд быстро вытолкнул Йорри из комнаты, потушил свет и захлопнул за собой дверь. Потом схватил Йорри за руку, потащил его за собой вниз по ступенькам.
— Где телефон? — крикнул он.
Наконец Йорри, немного придя в себя, подвел его к аппарату, Доктор рывком поднял трубку.
— Алло! Алло! Центральная? Мне нужен коронер. Нет я не знаю его номера. Зачем мне номер? Давайте сюда коронера! Алло’ Это коронер? Вы меня слышите? Говорит доктор, доктор Оверфилд Немедленно выезжайте в имение Филиппа Петерсона. Здесь совершено убийство. Да. Он умер. Что его убило? Наследственность. Не понимаете? Ну правильно, как вам понять! Послушайте меня Ему перерезали горло, может быть, осколком стекла, может, чем-нибудь другим. Это вы понимаете? Помните того мальчика? Приезжайте я буду ждать вас здесь.
Доктор повесил трубку. Йорри не отрывал от него глаз
— Хозяин всегда беспокоился из-за мальчика, — произнес он.
— Теперь он может больше не беспокоиться, — отозвался доктор.

Солнце умирало; в своей агонии оно залило кровавыми закатными лучами небо, опускаясь в гробницу за холмами на горизонте. Завывающий ветер гнал на запад шелестящую вереницу сухих опавших листьев, торопясь на солнечные похороны.
— Чушь, — произнес Хендерсон и отогнал непрошенные мысли. Солнце заходило на фоне ржавого красного неба, и отвратительный промозглый ветер кружил полусгнившие листья, сбрасывая их в канаву. И зачем только лезет в голову эта выспренная чепуха?
— Чушь, — снова сказал Хендерсон.
Наверное во всем виноват праздник, решил он. Как-никак сегодня День Всех Святых, Хеллоуин, и закат знаменует приход роковой ночи. В эту страшную ночь по миру бродят духи, а из-под земли, из могил, доносятся голоса мертвецов.
В то же время сегодня обычная холодная и сырая осенняя ночь. Хендерсон тяжело вздохнул. «В былые времена, — размышлял он, — приход этой ночи особо отмечался всеми. Средневековая Европа, замирая от суеверного страха, посвятила эту ночь ухмыляющемуся ужасу НЕВЕДОМОГО. Когда-то миллионы дверей наглухо запирались, чтобы в дом не проникли зловещие гости, миллионы голосов бормотали молитвы, стелился дым от миллионов горящих свечей. В этом было что-то величественное, — мрачно отметил Хендерсон. — Тогда жизнь была полна необъяснимых тайн, и люди цепенели от страха, не зная, что откроется их взору там, за следующим поворотом полуночной дороги. Они жили, окруженные демонами и чудовищами, духами, жаждущими заполучить их душу; и видит Бог, тогда к слову «душа» относились без нынешнего легкомыслия.
Новомодный скептицизм отнял сокровенный смысл у существования. Человек больше не боится потерять свою душу.
— Чушь, — Хендерсон повторил это слово механически. Короткое жесткое слово, которым он всегда прерывал ненужные мыли, воплощало что-то от самой сути двадцатого века, грубой реальность современной жизни.
Та часть мозга, которая незамедлительно реагировала на романтические настроения, заменяла Хендерсону голос общественного мнения, голос миллионов