Таящийся ужас

от него, охваченная ужасом? Боже, какая ангельская наивность! Какая доверчивость! Почему она не бежит отсюда? В любой момент он может потерять контроль над собой, схватить ее.
— Я люблю тебя, Шейла. Верь мне. Я люблю тебя.
— Я знаю. — Ее глаза мерцают в лунном свете.
— Я хочу проверить себя. Хочу поцеловать тебя, не снимая плаща. Хочу быть уверенным, что моя любовь сильнее, чем эта… вещь. Если я не выдержу, обещай мне, что вырвешься и убежишь: быстро, как только сможешь. Я хочу, чтобы ты поняла все правильно. Я должен встать лицом к лицу с этой страшной силой и бороться с ней, доказать, что моя любовь к тебе настолько чиста, непобедима… Ты боишься?
— Нет. — Ее глаза светились все тем же желанием. Если бы она знала, что сейчас с ним делается!
— Ты ведь не думаешь, что я сошел с ума? Я разыскал этот магазин; хозяин был страшным маленьким стариком, и он дал мне плащ. Даже сказал, что это подлинный плащ вампира. Я думал, что он шутит, но сегодня когда я смотрел в зеркало, там не было моего отражения, а потом я хотел прокусить вену на шее Линдстрома; теперь я хочу тебя. Но я должен пройти это испытание.
— Ты не сошел с ума. Я все понимаю. Я не боюсь.
— Тогда…
Губы девушки приоткрылись в призывной, вызывающей улыбке. Хендерсон собрал все свои силы. Он наклонился к ней, борясь с собой. Он застыл так на мгновение, освещенный призрачным светом оранжевого шара луны; его лицо исказилось.
А девушка манила его дразнящим взглядом.
Ее странные, неестественно-красные губы раздвинулись, в тишине прозвенел насмешливый серебристый смех. Ее белоснежные руки оторвались от черноты плаща и ласково обвили шею Хендерсона.
— Я все понимаю… я сразу все поняла, когда посмотрела в зеркало. Я сразу поняла, что на тебе такой же плащ, что ты достал свой плащ там же, где я достала свой…
Странно, она притянула его к себе, но губы ее ускользнули от поцелуя. Он застыл, ошеломленный тем, что услышал. Горло обожгло ледяное прикосновение маленьких острых зубов, он ощутил странно умиротворяющий, ласковый укус; потом вокруг опустилась непроглядная, вечная тьма.

— Послушай, — с горечью сказал я Розамунде, — если я вот так начну рассказ, любой издатель его отфутболит.
— Ты слишком скромен, Чарли.
— … с обычными снисходительными отговорками типа «наш-отказ- печатать-вашу-работу-вовсе-не-означает-что-она-лишена-достоинств-но-вообще-то-рассказ-дурно-пахнет». Медовый месяц. Начинается буря. Зловещие щупальца молнии пересекают небо. Дождь льет как из ведра. И дом, где мы спешим укрыться, по всей очевидности, заброшенная психиатрическая лечебница. Мы стучим в дверь старомодным дверным молотком, раздаются шаркающие шаги, и старый псих весьма неприятного вида открывает нам. Он так счастлив видеть нас! Но в глазах его появляется насмешливый блеск, когда он начинает рассказывать легенду о вампирах, которые здесь шныряют. Не то чтобы он верил подобным вещам, но…
— Но почему у него такие острые зубы? — нежно проворковала Розамунда; мы подошли к покосившейся двери и постучали в створку орехового дерева, которую увидели при свете молнии. Потом постучали снова.
Розамунда предложила:
— Попробуй дверной молоток. Надо действовать по обычной схеме.
И вот, я постучал в дверь старомодным дверным молотком. Послышались шаркающие шаги. Мы с Розамундой посмотрели друг на друга и улыбнулись. Она очень красивая. У нас общие вкусы — нам нравятся главным образом не совсем обычные вещи, — поэтому мы прекрасно уживаемся. Но, как бы то ни было, дверь открылась; перед нами стоял старый псих весьма неприятного вида, держащий в узловатой руке масляную лампу.
Казалось, он не слишком удивлен, но его лицо покрывала такая густая сеть морщин, что было трудно сказать, что оно выражает. Клювообразный нос выдавался серпом, маленькие глазки в тусклом свете лампы отливали зеленым. Как это ни странно, у него были густые и жесткие черные волосы. «Такие волосы хорошо выглядели бы на покойнике», — подумал я.
— Посетители, — проскрипел он. — У нас бывает мало посетителей.
— Вы, должно быть, успеваете здорово проголодаться между двумя визитами, — отрезал я, легонько подталкивая Розамунду в холл. Помещение пропахло плесенью. Старик тоже. Он закрыл дверь, преградив путь в дом бушующему ветру, и поманил нас в гостиную! Раздвинув старомодные бисерные портьеры, мы словно шагнули в викторианскую эпоху.
Дедуля не был лишен чувства юмора:
— Мы не едим посетителей, — заметил он. — Мы