Царьград. Гексалогия

– Вы ведь, верно, мыслите совсем подругому…
– Подругому? – удивленно переспросил Ондрейка. – Ты из немецких земель, что ли? А ведь говорил – мценский. Ой! Так Мценск ведь под Литвой! Быстро ж вы русские лета забыли, даже и время, как немцы определяете.
– Дак какое сейчас лето… ну, по – немецкому?
– Вот, пристал! Будто сам не помнишь… От Рождества Христова?
– Ага, вотвот, – Лешка напрягся. – Именно – от Рождества Христова.
– Сейчас сочту… Ммм… Значит, от этого отнять столькото… будет… Одна тысяча четыреста…

…Тридцать девятый!
Е – мое! Да как же такое вообще быть может?! – А ты, Дюшка, не врешь часом?
– Вот те крест! Ой, не перекреститьсято – руки связаны. Ну, ейбогу! А чего ты самто? Запамятовал иль неграмотный?
– Запамятовал, – усмехнулся Лешка. – А насчет грамоты – еще пограмотней тебя буду. Как думаешь, чего с нами сделают?
Ондрейка вздохнул:
– Тут и думать нечего – в рабство погонят. А куда попадем – не знаю. Скорее всего – в Крымскую Орду, а может, и к ногайцам или в Кафу. В Кафу – лучше всего – там знающие сапожники требуются. Этак лет пяток поработать – можно и на волю выкупиться, свою мастерскую открыть.
– Экий ты меркантильный, – неприятно поразился Лешка. – А как же родина, родной дом?
– А нет у меня теперь ни родины, ни дома, – отрок отозвался кратко, со злостью. Потом, чуть помолчав, пояснил:
– Родители давно померли, Миколу – мастера убили – и кому я теперь нужон? На что жить? В закупы к какомунибудь боярину податься? Да ни в жисть! Я уж и с детства привык на себя работать, тако и буду. В Орде, говорят, хороших мастеров ценят.
– А ты – хороший? – Лешка поддел собеседника.
– Да уж неплохой, – огрызнулся тот.
Юноша задумался: выходило, что этому прикольному пацанусапожнику случившееся вовсе не смертельно, а даже и вовсе наоборот – можно сказать, начало карьеры. Ишь, прыткий – захотел свое дело открыть. Хотя, может, так и надо? Заниматься своим делом несмотря ни на что.
– С детства помню, плохо мы жили, немирно, – тихо продолжил Ондрейка. – Князьято дерутся, а нас жгут, палят, убивают не хуже поганых татар. То Василий Васильевич налетит, князь Московский – на оброк поставит, то вдруг соперник его, двоюродный братец Дмитрий Шемяка с отрядом объявится – платите, мол, мне – я главнее, а то их чертов родственничек Сигизмунд Литовский под свою длань заберет, а длань у него дюже тяжелая и даже к своим боярам немилостива. Ну, это жизнь разве? Одно разорение. Вот, может, в Кафе повезет. Господи, только б в Кафу пригнали, только б в Кафу!
– Что за Кафа такая?
– Ну, сразу видно – неграмотный, а говорил! Кафы не знаешь! Город такой, навроде Сурожа, только еще богаче. Про фрязинов слыхал?
– Нет…
– Тьфу ты, неуч! – Ондрейка явно озлился. – Вот как с тобой говорить? Фряжской земли он не знает. Про папу римского хоть ведаешь?
– Про папу – ведаю, – обиженно отозвался Лешка. – Священник такой.
– Не священник, а первосвященник латынский! – наставительно произнес отрок. – Николаем зовут, папуто. Иоанн, царь Константинопольский с ним договоры ладит – чтоб вместях в латышскую веру верить, а за это папа ему супротив безбожных агарян турок поможет! Про турок тоже не знаешь?
– А ну тебя…
Лешка усмехнулся. Ну, ничего себе выходит – какойто средневековый пацан больше него во всяких делах смыслит, да еще и насмехается, гад…
– Ты не злися, Алексий, – подвинувшись ближе, примирительно зашептал Ондрейка. – Я понимаю, не всем же грамотеями быть. И самто не так давно грамоте выучился, у дьячка с нашего прихода. Думаю, мало ли, когда с мастерской развернусь – хорошее дело хорошего учета требует.
– Это ты верно сказал, – усмехнулся Лешка. – Хорошее дело – хороший учет. Ну, ладно, поспим, пожалуй, а то завтра, поди, рано подымут.
– Да уж, – Ондрейка шмыгнул носом. – Уж ясно, что рано.
Он тут же и засопел, да так сладко, словно спал в собственной постели, а не валялся здесь, в траве, связанным, под присмотром костровой стражи.
А Лешке долго не спалось, думалось. И думы все лезли – одна чернее другой. Тысяча четыреста тридцать девятый год! Даже и вообразить невозможно! Да, скорее всего – врет этот Дюшка, треплется,