И даже в страшном сне не могло привидеться будущему студенту факультета социальных наук Лешке все то, что случится в один из жарких августовских деньков на Черном болоте. Плен, рабство, побег — и постепенное осознание того, что невероятный разрыв времен зашвырнул юношу в самое темное средневековье.
Авторы: Посняков Андрей
исчез, нырнув за портьеру, откуда тотчас же показался писец с бумажным свитком, гусиным пером и чернильницей – такой же важный, как и визирь, только не толстый, а, наоборот, тощий, как щепка. Живенько проведя перекличку, писец вписал в свиток недостающих в списке гостей – «великого поэта Новруза» и «прославленного сказителя Агабеякызы» – сутулого мрачноватого парня – после чего тоже исчез, и долгое время в залу вообще никто не заглядывал, если не считать пары вооруженных короткими копьями стражников, пристально следивших за порядком.
От нечего делать протокуратор вместе со всеми послонялся у фонтана, а затем отошел в сторонку, к колоннам, и принялся наблюдать. Нет, не за поэтическим сообществом – за портьерами. Какието странные здесь оказались портьеры – шевелящиеся! Вот одна дернулась, вот другая… А вот на мгновенье явилась рука! Тонкая, девичья, с длинными ногтями…
Тут как раз у фонтана возник обычный меж поэтами спор – кто из них главнее и величавее, спор – как это и принято у людей творческих – почти мгновенно перешел в драку, в которую с плохо скрытой радостью и вмешались ошалевшие от безделья стражи.
– Я, Халим из Ширвана, даже не слышал о тебе, хамаданец!
– Ха?! Халим из Ширвана? Нет, вы слыхали? Кто такой этот Халим? Тьфу!
– Ах ты, пес! Осмелился плевать во дворце падишаха?!
– Я плюнул не на пол, а на тебя, безродная ширванская собачина!
– Гнусный шакал!
– Подлое отродье крокодила!
– Желчный вислозадый ифрит!
Алексей завистливо закусил губу – молодцы, молодцы, ничего не скажешь! Ишь, какие цветистые эпитеты используют в ругани – сразу видно, поэты! Ругаться умеют… А вот драться, кажется, нет! Нет, ну кто так бьет? А в волосыто зачем вцепляться? Бабы вы, что ли?
– Врежь, врежь ему, хамаданец! – столпившись у фонтана, азартно подбадривали остальные.
– Не поддавайся, Халим!
И тут уж понеслось… Все рванулись. Орали, размахивали кулаками, ругались. Ктото когото пинал, когото топили в фонтане… Бедные стражники! Хорошо хоть во дворец падишаха както не принято было являться с оружием. Не так поняли бы. Враз бы оттяпали головенку.
Воспользовавшись суматохой, Алексей быстро нырнул за портьеру… оказавшись в просторной тенистой нише, в которой сейчас явно находился не он один! Ну ясно не один – иначе зачем же руке манить?
– Кто здесь?! – послышался громкий вскрик.
Ого! А голосто женский или девичий. Неужто – какаянибудь любопытница из гарема?! Любительница поэзии, мать ити…
– Я – великий поэт Новруз, автор многих стихов и гимнов, – вальяжно заявил протокуратор, разглядев наконец закутанную в длинную вуаль женскую фигуру. – О, очей моих звезда, гляжу в тебя с томленьем неги!
Эту фразу молодой человек старательно заучил заранее, как Остап Бендер – «е2 – е4». Фраза явно произвела впечатление – незнакомка вовсе не бросилась прочь, не завизжала, а внимала «великому поэту» с явной благосклонностью.
– Новруз… – Какой обворожительный голосок оказался у этой феи! Звонкий, журчащий… словно ручеек. – Признаюсь, я не слышала о тебе…
– Еще услышишь, о светоч очей моих, о принцесса!
– Каким ты выступаешь?
– Увы… последним. Я слишком поздно сюда пришел.
– А хочешь быть… ну, не первым, а, скажем, третьим или пятым? – неожиданно предложила девушка.
– Конечно, хочу, о свет очей…
– Тогда идем! – засмеявшись, девушка протянула руку, увлекая несколько опешившего от подобного напора гостя в полутемные кулуары дворца.
Выбравшись из портьер, они быстро прошли анфиладою комнат и, свернув, оказались в небольшой комнате с высоким потолком и широкой низкой софою, устланною золотистой парчою. Напротив софы стоял небольшой столик с письменными принадлежностями и бумагой.
– Ты поможешь мне, я – тебе! Помоги написать мне письмо… поэму моему… возлюбленному.
– Конечно, помогу, не вопрос, – усаживаясь на софу, протокуратор усмехнулся, лихорадочно соображая, что говорить. Ладно, найдется что… В конце концов, из репертуара все той же «Арии» он ведь знал немало песен.
Их и принялся диктовать, разумеется, в несколько переделанном виде, сообразуясь с требованиями текущего момента.
Сбросив вуаль, незнакомка старательно записывала, высунув от напряжения язык. Красивая девочка! Темноволосая, смуглая, большеглазая. Носик слегка, самую малость, приплюснут, губки толстенькие… Наверное, была в этой деве немалая часть негритянской крови. Интересно, кто она? Дочь падишаха? Жена? Наложница? Вряд ли… Слишком уж вольна нравом. Надо же, не только завела кудато незнакомого, в общемто, мужчину, но и открыла перед ним лицо! Да, конечно, говорят, что Джиханшах – нерадивый мусульманин, но не
