Роберт Маккаммон. Официально — «второй человек» классической американской «литературы ужасов» после Стивена Кинга. Однако многие критики ставят Маккаммона (хотя и уступающего коммерческим успехом «королю ужасов») выше Стивена Кинга… Почему? Быть может — потому, что сила «саспенса» в произведениях этого писателя не имеет себе равных? Или — потому, что Маккаммон играет «черными жанрами» с истинным вкусом американского Юга? Прочитайте — и решайте сами!
Авторы: Маккаммон Роберт Рик
Гласс Голубая не выучит тебя играть на гитаре, это уж точно. Гит-таре, вот как сказал он.
— Хотя на самом деле это круто! Да, пианино… ты далеко пойдешь!
— Уж наверное, — грустно пробормотал Бен.
— Все равно выход есть, — проговорил Джонни, когда впереди показались ворота школы. — Мы можем встретиться около дома сестер Гласс, как вы на это смотрите? И поедем на ярмарку в семь вместо половины седьмого.
— Точно! — радостно кивнул Бен. — Так мы поспеем всюду. Таким образом, все было обговорено, оставалось только уломать родителей. Каждый год мы отправлялись на ярмарку ровно в шесть тридцать и развлекались там ровно до десяти, и родители никогда ничего не имели против. Ярмарка была единственным местом, куда подростки нашего возраста могли сходить в нашем городке вечером. Субботнее утро и день были отданы чернокожим обитателям Братона, а в субботний вечер на ярмарку закатывались все старшие ребята. В десять утра в воскресенье земля рядом с бейсбольным полем снова становилась первозданно пустой, за исключением следов в виде куч опилок, раздавленных стаканчиков из-под газировки и билетных корешков, забытых ярмарочными уборщиками; так псы оставляют метки на условленных местах, помечая территорию.
День тянулся мучительной резиной предчувствий и ожиданий. Луженая Глотка дважды назвала меня болваном и заставила Джорджи Сандерса десять минут стоять у классной доски, упершись носом в нарисованный мелом круг, за то, что он шептался с соседом. Ладд Дивайн отправился к директору за то, что рисовал похабные картинки на тетради, после чего Демон за моей спиной шепотом поклялась, что Луженой Глотке это отольется. Мысленно улыбнувшись, я подумал, что с этих пор ни за какие коврижки не согласился бы оказаться в потертой шкуре Луженой Глотки.
Вечером, как только в небе начали собираться сиреневые сумерки и появилась желтая луна, я из окон своего дома увидел огни Брендивайнской ярмарки. «Чертово колесо» уже крутилось, все очерченное кругом красных огней. Центральная ось колеса была окружена кольцом белых лампочек. Звуки ритмичной музыки, смех и веселые крики достигали моего слуха, проносясь над крышами Зефира. В кармане у меня лежало несколько долларов, подарок отца. Приготовившись к морозу, я надел куртку на фланелевой подкладке. К половине седьмого я был готов к выходу в свет.
Сестры Гласс жили на Шентак-стрит, в полумиле от меня. Когда я добрался до жилища сестер Гласс, похожего на пряничный домик, где вполне могли обитать Гретель и Ганзель, было уже без пятнадцати семь. Велосипед Дэви Рэя стоял припаркованный на самом виду. Я приковал к крыльцу Ракету и поднялся по ступенькам. За дверью вовсю колотили по клавишам пианино.
Послышался высокий, способный поспорить с флейтой, голос мисс Гласс Голубой:
— Мягче, Бен, мягче.
Я надавил на кнопку дверного звонка. Внутри мелодично зазвенели колокольчики и голос мисс Гласс Голубой произнес:
— Пожалуйста, Дэви Рэй, открой дверь, будь так любезен! Когда Дэви Рэй распахнул передо мной дверь, гром пианино обрушился на меня всей силой. Увидев лицо Дэви, я понял, что пять минут присутствия в комнате, где Бен раз за разом пытался правильно проиграть пять одних и тех же нот, подвели его к грани отчаяния.
— Это, должно быть, Винифред Осборн? — крикнула из гостиной мисс Гласс Голубая.
— Нет, мэм, это всего лишь Кори Мэкинсон, — отозвался Дэви Рэй. — Он тоже просит у вас разрешения подождать немножко Бена.
— Пускай входит внутрь. На улице так холодно. Оставив за спиной прихожую, я ступил в гостиную, оказавшуюся самым жутким кошмаром, который только может привидеться мальчишке. Вся без исключения мебель представляла собой хрупкие и шаткие сооружения, которые, казалось, не вынесут и голодного москита. На низеньких столиках были расставлены фарфоровые фигурки танцующих клоунов, мальчиков и девочек с щенками и кошками на руках и тому подобная чушь. Серый ковер на полу непременно запоминал на своей поверхности все до одного отпечатки ваших ботинок. Стеклянная этажерка высотой, наверное, с моего отца хранила на своих полках целый лес разноцветного хрусталя, кофейные чашки с ликами всех президентов, двадцать керамических куколок в кружевных платьицах и в довершение всего — дюжину декоративных пасхальных яичек, каждое на четырех медных ножках. Во что превратятся все эти хрупкие вещицы, если какой-нибудь увалень случайно заденет это стеклянное сооружение? Что за гром и звон тут поднимется? — вот о чем подумал я, оглядываясь в обители сестер Гласс. На зелено-голубом мраморном пьедестале покоилась открытая Библия огромного размера, не уступающая моему словарю-»гаргантюа», с такими здоровенными буквами, что можно
