Роберт Маккаммон. Официально — «второй человек» классической американской «литературы ужасов» после Стивена Кинга. Однако многие критики ставят Маккаммона (хотя и уступающего коммерческим успехом «королю ужасов») выше Стивена Кинга… Почему? Быть может — потому, что сила «саспенса» в произведениях этого писателя не имеет себе равных? Или — потому, что Маккаммон играет «черными жанрами» с истинным вкусом американского Юга? Прочитайте — и решайте сами!
Авторы: Маккаммон Роберт Рик
трещит мост под непомерной тяжестью товарняка; состав только-только начал перебираться на другую сторону моста, и я вполне успевал претворить в жизнь свой план.
Локомотив появился передо мной, слепя лучом мощного прожектора. Огромная махина поравнялась со мной и, шипя паром, покатилась дальше, двигаясь со скоростью пешехода. Потом мимо покатили вагоны с надписью «Южные железные дороги»: бум-ка-туд, бум-ка-туд, бум-ка-туд, говорили мне колеса. Поезд снова начинал разгоняться. Я откинул подножку и попрочнее установил Ракету. Потом на прощание провел рукой вдоль руля, надеясь, что расставание продлится недолго. На мгновение я увидел промелькнувший в фаре моего велика золотой глаз, сверкнувший лунным сиянием.
— Я вернусь! — пообещал я. — Обязательно вернусь! Товарные вагоны шли закрытые и с грузом, один за другим, один за другим. Вдруг, у самого конца состава, я увидел вагон с приоткрытой дверью. Я вспомнил изуродованных коров с отрезанными головами, угодивших под поезд, несчастных искалеченных бродяг, сорвавшихся с подножек, но отогнал от себя трусливые мысли. Дождавшись вагона с приоткрытой дверью, я, примерившись, побежал параллельно поезду. Поручни находились от меня всего в полуметре. Вскинув правую руку, затянутую в перчатку, я крепко ухватился за толстый металлический стержень поручней и, рывком оторвав свое тело от земли, бросил его вверх и вперед.
Все отлично получилось с первой же попытки — и я оказался на подножке возле двери. Собственная ловкость поразила меня. Я не думал, что когда рядом с тобой бездумно грохочут несколько десятков тонн глупой стали и дерева, опирающихся на колеса с острейшими кромками, хочешь не хочешь — в миг становишься заправским акробатом. Просунувшись в щель внутрь вагона и ступив на дощатый пол с набросанным сеном, я не сразу смог заставить свои пальцы отпустить поручни. Звук моего прибытия в деревянные недра пустого вагона нельзя было назвать деликатным; дробный стук каблуков эхом раскатился по пустому пространству, где единственным ходом наружу была та самая дверная щель, которой я только что воспользовался. Вагон качнуло, и я пребольно плюхнулся на мягкое место, но поспешно поднялся, хватаясь за стены руками, и сел, весь в сене.
Вагон раскачивался, трясся и грохотал. Было ясно, что он не был предназначен для перевозки пассажиров.
И тем не менее пассажиры в нем были.
— Эй, Принси! — крикнул кто-то. — Смотри-ка, к нам залетела птичка!
Я вскочил на ноги. Голос, который я услышал во тьме, был помесью каменного крошева, дробящегося в бетономешалке, и весеннего бульканья крупной болотной жабы. Его обладатель приближался ко мне.
— Да, я тоже вижу его! — ответил первому второй голос. Этот голос, с подчеркнуто иностранным акцентом, был гладкий, словно черный шелк. — Сдается мне, Франклин, что птичка сломала себе крылышко!
Я оказался в компании поездных бродяг, которые не моргнув глазом могли перерезать мне глотку за пару жалких четвертаков, что болталась в моем кармане. Я поспешно повернулся, чтобы выпрыгнуть и спастись, но Зефир уже стремительно проносился мимо.
— На твоем месте, молодой человек, я поостерегся бы здесь прыгать, — наставительно заметил голос с иностранным акцентом. — То, что останется от тебя, будет представлять собой жалкое зрелище.
Я замер на самом краю полуоткрытой двери, слыша как колотится мое сердце.
— Мы не кусаемся, паренек! — подхватил слова иностранца голос лягушки-бетономешалки. — Верно, Принси?
— Пожалуйста, говори за себя.
— Эй, парень, мы ведь просто шутим. Принси всегда шутит. Ты ведь шутишь, верно, Принси?
— Да, — отозвался черный шелк, — я просто шучу.
Внезапно прямо перед моим лицом вспыхнула спичка. Вздрогнув от испуга, я едва не выпустил из рук поручни и еще через миг сумел разглядеть того, кто светил мне прямо в нос.
Передо мной стоял и дышал могилой прямо мне в лицо типичный персонаж ночного кошмара.
По сравнению с этим человеком железнодорожный семафор был Чарльзом Атласом. Человек был до предела истощен и худ, его запавшие черные глаза терялись в еще более черных полукружьях теней, скулы выпирали вперед с такой силой, что казалось, вот-вот прорвут кожу. Да что там кожу! Я видел перед собой песок на дне пересохшего ручья в середине знойного лета. Каждый миллиметр этого лица был испещрен сеткой мелких и крупных морщин, подтягивавших к безволосому куполу черепа углы рта существа, обнажая его желтые зубы. Длиннополая кисть мужчины, увиденная мною в неровном свете спички, была жутко костлявой, как, впрочем, и сама рука. Его горло было массой нанесенных временем шрамов. На человеке был насквозь пропыленный костюм, когда-то
