Роберт Маккаммон. Официально — «второй человек» классической американской «литературы ужасов» после Стивена Кинга. Однако многие критики ставят Маккаммона (хотя и уступающего коммерческим успехом «королю ужасов») выше Стивена Кинга… Почему? Быть может — потому, что сила «саспенса» в произведениях этого писателя не имеет себе равных? Или — потому, что Маккаммон играет «черными жанрами» с истинным вкусом американского Юга? Прочитайте — и решайте сами!
Авторы: Маккаммон Роберт Рик
— выдает из динамиков положенное ей количество ватт «Тирс-фо-Фирс». Мне кажется, что Роланд Орзабол — неплохой певец.
На дворе 1991 год. Вы можете в это поверить? Я — нет. Мы вплотную подобрались к рубежу между веками, к грани нового столетия, чем бы это ни грозило миру — закатом или рассветом. По моему стойкому убеждению, у всех нас есть по этому поводу собственные соображения. Год 1964-й отошел дряхлеющей истории. Карточки «Полароид», снятые в том году, давно уже пожелтели. Никто больше не носит такие стрижки, как когда-то, вся мода изменилась. Сами люди изменились тоже, так мне кажется. И не только на Юге, но и повсюду. К лучшему это или к худшему? Никто не скажет это вам наверняка, каждому решать только для себя.
Что только не случилось в мире с давно минувшего 1964-го! Думаю, что немало. Аттракционы, выворачивающие наизнанку душу, леденящие кровь и заставляющие трепетать сердце, в те далекие времена не могли представить себе даже завсегдатаи Брендивайнской ярмарки. Мы пережили Вьетнам — эру противостояния, те, кому повезло, Уотергейт и крах Никсона, аятоллу, Ронни и Нэнси, падение Стены и начало конца коммунистической России. Никто не станет спорить со мной, если я скажу, что нам воистину довелось жить во времена, когда само пространство заворачивается вихрем и несется как комета. Как реки текут в моря, так время течет в будущее. Ток времени не дает покоя сознанию, которое неудержимо стремится к тому, что ожидает нас в будущем. Но, как верно сказала когда-то Леди, невозможно понять, куда ты идешь, пока не поймешь, где ты был прежде. Иногда мне кажется, что понять нам придется еще очень многое.
— Какой чудесный день, — сказала мне Сэнди и, откинувшись на спинку кресла, принялась смотреть на проносящиеся мимо леса и луга. Я оглянулся на нее и в очередной раз усладил свой взгляд ее видом. В светлых волосах моей подруги играл солнечный свет, делая их похожими на золотые цветы. Было там и чуточку серебра, и мне это тоже нравилось, несмотря на то что Сэнди это немного расстраивало. Ее глаза были бледно-серыми, взгляд был тверд и спокоен. Она могла быть тверда как скала, когда мне нужна была сила, 39? и мягка, словно пуховая подушка, когда я нуждался в утешении и покое. Мы были отличной командой. У нашей дочери были глаза и уравновешенность матери, мои темно-каштановые волосы и моя неутолимая тяга к познанию мира. У нашей дочери был острый орлиный нос моего отца и изящные кисти с удлиненными «художественными» пальцами моей матери. По мне, так лучшего сочетания трудно было придумать.
— Эй, пап! — Бейсбольные карточки были забыты на минуту.
— Да?
— Волнуешься?
— Нет, — ответил я.
«Всегда говори правду», — напомнил себе я.
— Ну, может, чуть-чуть.
— Что там будет?
— Представить себе не могу. Мы переехали из Зефира в 1966 году. Это было… ну-ка, сколько лет назад это случилось? Молчание, продлившееся несколько секунд.
— Двадцать пять лет назад.
— Точно, как дождь, — согласился я. Моя дочурка преуспевает в математике, она, несомненно, пошла в кого-то из родни со стороны нашей Сэнди. Это уж точно.
— И за это время ты ни разу тут не был? Как же так вышло? Я хочу сказать, если уж ты так любил свой город…
— Я собирался сюда приехать несколько раз. Однажды я даже добрался до самого поворота на 65-е шоссе. Но Зефир совсем не тот, что был раньше. За эти годы он изменился. Для меня никогда не было ничего удивительного в том, что мир склонен изменяться… но Зефир я всегда считал своим домом, и мне было больно думать, что перемены задели его так сильно.
— И что же там изменилось больше всего? Я услышал, как бейсбольные карточки снова зашелестели друг о дружку, раскладываемые по командам и буквам алфавита.
— Не знаю. Вообще-то я не думаю, что там многое изменилось, — ответил я. — Авиабазу закрыли в 1964 году, бумажная фабрика на Текумсе закрылась через год. Юнион-Таун здорово вырос. В пять или шесть по сравнению с тем, каким он был тогда, когда я был мальчишкой. Но Зефир… он не мог сильно вырасти. Скорее всего он только уменьшился.
— Гм?
Внимание моей дочери уже отвлеклось на другое.
Я оглянулся на Сэнди, и мы вместе улыбнулись. Ее рука нашла мою руку. Наши руки любили быть вместе, как любили быть вместе мы сами. Впереди нас вокруг поднимались холмы Адамс-Вэлли. Холмы были покрыты деревьями в дымке красного и желтого нарождающейся листвы. Кое-где уже появилась зелень, хотя апрель еще не начинался. Ветер за бортом машины леденил лицо, но сияющее солнце уверенно обещало близость лета.
Как я уже сказал, я и мои родители переехали из Зефира в Бирмингем в августе 1966 года. Отец, служивший в скобяном магазинчике мистера Вандеркампа, первым почуял ветер перемен
