Роберт Маккаммон. Официально — «второй человек» классической американской «литературы ужасов» после Стивена Кинга. Однако многие критики ставят Маккаммона (хотя и уступающего коммерческим успехом «королю ужасов») выше Стивена Кинга… Почему? Быть может — потому, что сила «саспенса» в произведениях этого писателя не имеет себе равных? Или — потому, что Маккаммон играет «черными жанрами» с истинным вкусом американского Юга? Прочитайте — и решайте сами!
Авторы: Маккаммон Роберт Рик
синяков, словно его несколько миль проволокли по дороге, привязав за ноги к заднему бамперу. От отца я узнал, что у Джонни действительно оказалось сотрясение мозга. Док Пэрриш уложил его в постель на две недели, запретив вставать до тех пор, пока сам не удостоверится, что с Джонни все в порядке. В конце концов Джонни поднялся на ноги, но и после этого ему еще долго не разрешалось бегать, заниматься спортом и поднимать тяжелое, а также ездить на велосипеде, который, по нашему с Дэви Рэем указанию, его отец вызволил из-под трибун в целости и сохранности. Таким образом, Брэнлины не просто отколошматили нас — они украли у Джонни Вильсона кусок лета, потому что никогда больше ему не будет двенадцать в таком чудесном июле.
Примерно тогда же я сидел с распухшей, но подживавшей физиономией на кровати. Разложив на коленях пачку своих любимых «Знаменитых чудовищ», я начал вырезать из журналов самые красивые и страшные картинки. Когда картинок накопилось достаточно, я, вооружившись скотчем, развесил картинки на стенах, над своей кроватью, над письменным столом, на дверцах гардероба — в общем, всюду, где держал скотч. Когда я наконец закончил свои труд, моя комната превратилась в миниатюрный музей чудовищ. С одной стороны на меня смотрел Призрак Оперы Лона Чейни, с другой — Дракула Белы Лугоши, с третьей — Франкенштейн Бориса Карлоффа и симпатичная Мумия. Вокруг кровати я развесил мрачные черно-белые снимки со сценами из «Метрополиса», «Лондона после полуночи», «Уродов», «Черной Кошки» и «Дома на холме призраков». На дверце гардероба был коллаж чудовищ: сражающийся со слоном Юмир Рэя Харрихауссна; гигантский паук, преследующий Худого Человека; Горго, переправляющийся вброд через Темзу; Гигантский Человек с лицом, исполосованным шрамами; кожистое чудище из Черной Лагуны и, наконец, летящий Роден во всей красе. Над моим письменным столом были собраны особые картинки. На самом почетном месте, если хотите; там были и Его Учтивость Винсент Прайс, и блондинистый Родерик Эшер, и худой, гибкий и кровожадный Дракула Кристофера Ли. Когда мама зачем-то заглянула в мою комнату и увидела, что я сотворил со стенами, ей пришлось прислониться к притолоке, чтобы просто удержаться на ногах.
— Кори! — вскричала она. — Сейчас же сними со стен все эти ужасы!
— Но почему? — возмущенно спросил я. — Ведь это моя комната и я делаю в ней все, что захочу!
— Конечно, но от этих ужасных созданий, которые тут со всех сторон, у тебя по ночам начнутся кошмары!
— Ничего со мной не случится, — уверил я маму. — Правда ничего.
Она безнадежно махнула рукой, и картинки остались висеть на стенах.
Иногда у меня действительно случались кошмары, но главными действующими лицами в них бывали только Брэнлины и никогда — существа, населявшие мои стены. Они были моими сторожевыми псами. Я спал спокойно, осознавая, что все время нахожусь под охраной. Друзья стерегли меня от Брэнлинов, не позволяя им пробраться ко мне в комнату через окно ночью, а днем, в тихие часы, вели со мной долгие разговоры о том, что такое настоящая выдержка в мире, где многие боятся того, чего не понимают.
Я никогда не боялся своих чудовищ. Они всецело находились в моей власти. Я спокойно спал в темноте, и они никогда не переступали раз проложенных меж нами границ. Мои чудовища не по своей воле появились на свет с болтами в шее, чешуйчатыми крыльями, жаждой крови, бурлящей в жилах, или ужасно перекошенными лицами, от которых хорошенькие девушки в страхе шарахались прочь. Мои чудовища не были олицетворением зла; все, к чему они стремились, это выжить в суровом древнем мире. Глядя на них, я думал о себе и своих друзьях: заблудшие, потерянные, никем не любимые, измученные, но непобежденные, все мы были изгоями, неустанно ищущими себе место среди апокалипсиса деревенских факельных шествий, амулетов, распятий, серебряных пуль, ядерных бомб, реактивных истребителей и огнеметов. Мы были несовершенны и героически переносили свои страдания.
Я расскажу вам о другом, о том, что испугало меня на самом деле.
В один прекрасный день в стопке журналов, которые мама приготовила на крыльце, чтобы вынести на помойку, я отыскал старый номер «Лайф». Усевшись на ступеньке крыльца, я принялся листать страницы, поглаживая Рибеля, который улегся у моих ног, едва ли прислушиваясь к стрекотанию цикад в кронах ближайших деревьев, замерших под неподвижным, как на картине пейзажиста, небом. На одной из страниц была фотография того, что случилось в Далласе, штат Техас, в ноябре шестьдесят третьего. Первым шел снимок, на котором улыбающийся президент ехал вместе с женой в длинном черном открытом лимузине и махал рукой горожанам. Следующий снимок был сделан, как значилось на подписи, через
